Вороные коники

Обойдешь да огладишь, так и на строгого коня сядешь.

Русская народная пословица

Щербатая луна, не успевшая еще подняться на вершину небосклона, тускло светила в окна дворцовых переходов. Из государевых покоев доносился разгневанный голос царя, отчитывающий кого-то за всяческое отсутствие порядка в делах опосля того, как Иван Васильевич с казной перебрался в Слободу, оставив ненавистный им древний город. От ледяных интонаций, что отчетливо были слышны даже сквозь толстые каменные стены, у Федьки колючие мурашки пробежали вдоль позвоночника и сердце забилось быстрее. Он уж хотел было поворотить в свои покои, но завидевший его рында, привычный к таким визитам, уже постучал и теперь распахивал тяжелую дверь пред кравчим государя. Федька вздохнул и шагнул в горницу, словно в ледяную прорубь, тут же низко склонившись и замерев так под звон яхонтовых серег. — Федя, — тон Ивана Васильевича мигом переменился, став практически ласковым, — сядь, обожди маленько, — он кивнул на лавку, что стояла у накрытого к трапезе стола, — финиками угощайся, — царь едва приметно улыбнулся. Выпрямившись да бросив на собеседника государева полный высокомерия взгляд, скрывая под маской спеси волнение и нетерпение, Федька темной лебедушкой проплыл к столу да плавно опустился на лавку. Каждый шаг его сопровождался шорохом тафты, из которой были пошиты его широкие серебристые шальвары, и звук этот, государю вельми любый, отвлекал того от дел, вынуждая глядеть на источник его, а не на царские документы. Одетый в атласный кафтан темно-синего цвета — именно таким бывает небо пред тем, как совсем почернеть — расшитый серебряными парящими ласточками и подпоясанный алым кушаком, изукрашенным длинными кистями и тонкой вышивкой, Федька казался сказочным царевичем, а не простым воеводским сыном. Пышные рукава буфы состояли из такого множества объемных складок, что хватило бы на второй кафтан. В ушах Фединых покачивались серьги покойной царицы, которые Федя носил чаще прочих — Иван никогда не запрещал ему переменять украсов, но Федька знал, видел, что в этих сережках государю его видеть особливо приятно — а на шее, безуспешно пытаясь скрыть следы их дневных развлечений, намотана была в четыре ряда нитка крупного жемчуга, перемеженного через каждые пять бусин золотым колечком, усыпанным мелкими сапфирами — очередной подарок царя, приглянувшийся Феде в посольских дарах. Тонкие пальчики были унизаны крупными перстнями, и те поблескивали в свете множества свечей, когда Федька тянулся за сладостями. — Вот что, Угрим Львович, — вздохнул Иван Васильевич, краем глаза наблюдавший за Федором, нетерпеливо отбрасывая длинные свитки, приведшие его в такой гнев, — седмицу даю тебе, чтоб в порядок все привесть, а ежели снова бардак такой обнаружится, то уж не сносить головы ни тебе, ни людям твоим. Ступай теперича, — и царь отвернулся, делая шаг к Федьке, недвусмысленно давая понять, что разговор их закончен. — Писульки свои с собою унеси, — бросил он через плечо, и казначей его верный с поклоном удалился, пожелав царю долгого правления. Федька, делами окромя ратных не слишком интересующийся, был меж тем поглощен золотым блюдом с финиками, изрядно уже опустевшим — выбирая плод покрупнее, он обмакивал тот в чашечку с текучим янтарным медом и отправлял в рот, стараясь при том не перемазаться. Иван не смог удержаться от улыбки, наблюдая за этой картиной. — Без меду уж не сладко тебе, Феденька? — спросил царь насмешливо, подходя к полюбовнику юному да утирая пальцем липкую каплю с его нижней губы. Федька на то только улыбнулся хитро, прижался щекой к государевой ладони и обхватил палец его губами, слизывая сласть и нетерпеливо глядя царю в глаза. Иван огладил Федино личико, убрал за ухо непослушную прядь да вдруг нахмурился, сведя брови грозно. — Тебе кто с кудрями мокрыми по коридорам студеным ходить дозволил? — спросил государь строго, пугая Федьку этой внезапной переменой. — Так я ж к тебе спешил, батюшка, — пролепетал Федя, бледнея, — то после бани не высохли еще… — локоны Федины густые да роскошные, гордость его матушки, и впрямь сохли нестерпимо долго, а нынче Басманов не мог заставлять царя ждать еще более. — Не серчай на меня, свет мой ясный, — Федька поднялся и, обняв царя за шею, прижался на краткий миг губами к его губам, — я просто к тебе хотел оченно, — прошептал он, приникая к Ивану, выгибаясь ему навстречу, сливаясь в одно. — Едва вечера дождался, — Федя снова прильнул к государевым губам поцелуем, мягко скользя язычком, бесстыдно предлагая свой рот. — Смотри, Федька, накажу тебя, — совершенно без угрозы проговорил царь, сжимая одной рукою Федины плечи, целуя глубоко и напористо, лишая дыхания и воли, второй рукой меж тем лаская нетерпеливого полюбовника сквозь хрустящую под его пальцами ткань вздыбленных уже портков. Федькины желание и готовность отдаваться государю всея Руси всегда и везде сводили Ивана Васильевича с ума — довольно было шепнуть слово мальчику влюбленному, и он уж весь пылал, рассыпаясь дрожью от молодецкого нетерпения. Вот и теперь Федька сладко стонал, совершенно не смущаясь того, что их могут услышать, полностью поглощенный своей любовью и блаженством, что дарил ему нынче государь. Не отпуская Ивана, он отступил на шаг, усаживаясь на стол, опрокидывая звонкие золотые посуды и совершенно того не примечая. Бесстыдно разводя ноги, он потянул государя за полы неснятой опосля вечерни черной рясы, вынуждая подойти ближе, и после вжался в Иваново бедро, обхватив его своими, совершенно беззастенчиво елозя, даря тем самому себе порочное удовольствие. — Не здесь, соколик мой, — государь оборвал бесконечно долгий их поцелуй и отодвинулся, вырывая у Федьки разочарованный полувздох полувсхлип. — В опочивальню идем, — он мягко потянул Федю за локти, заставляя того сползти со стола. — Ну государенька, — обиженно захныкал Федька, ему казалось, что ежели Иван не возьмет его сию секунду прямо здесь, он просто помрет, — прошу не мучь меня! — И в мыслях не было, Феденька, — усмехнулся царь, прижимая Федьку к себе и нежно целуя за ушком. — Ступай, — молвил непререкаемо, обнимая мальчика за талию и подталкивая к двери в опочивальню. Федька при том надулся и обиженно засопел, его страшно раздражала государева выдержка и ему желалось сотворить что-нибудь такое, чтоб снести этот невозможный самоконтроль ко всем чертям. Когда дверь распахнулась, Федя сразу же понял почему Иван Васильевич желал перейти в другую горницу: полы царской опочивальни были застелены плотным османским дамастом с цветочными узорами, а поверх них были насыпаны целые горы соломы, золотящейся в свете свечных огней, что предусмотрительно были расставлены поодаль от этого импровизированного ложа. В горнице пахло медом, сеном и отчего-то спелыми яблоками, которых быть в апреле месяце никак не могло. От изумления Федька даже перестал дуться и приоткрыл рот, обводя взглядом комнату. — Потешиться желаешь? — он обернулся к стоящему за его спиной царю и поглядел тем особенным своим хитрым и порочным взглядом, каким переглядывался с Иваном на опричном пиру, отплясывая в бабьем платье. — Ты такой затейник, свет мой ясный, — Федька медленно попятился вглубь комнаты, неотрывно глядя Ивану в глаза и неспешно расстегивая ворот кафтана, являя его взору голубоватый шелк рубахи. Солома зашуршала под его ногами, и Федька смущенно покраснел, припомнив конюшню. Государя же происходящее не смущало вовсе: в несколько широких шагов он догнал Федьку, уверенным жестом отстранил его ручки и принялся сам неспешно расстегивать серебряные пуговицы. — Краса райская, — промолвил он с наслаждением, когда Федин тяжелый кафтан с тихим шорохом упал к их ногам вслед за кушаком. — Услада очей моих, — царь огладил Федю по волосам, спустился ладонями на горячие щеки, обвел плечи, проскользил по сильным рукам, легко сжал пальцы. — Это мы тоже снимем, Феденька, — медленно поднял Федькину правую руку, поцеловал теплую ладошку, перевернул, поцеловал снова и медленно стянул один за другим драгоценные перстни. Федька едва мог дышать и только глядел огромными лазурными глазами, изредка неконтролируемо облизывая пересохшие губы. — Маленьким пастушкам ни к чему столько украсов, — продолжал забавляться государь, повторяя все тоже самое с Фединой левой рукой. Одно упрямое колечко никак не желало слезать, и царь, глядя Феде при том в очи, медленно погрузил его мизинец в свой горячий рот, отчего Федьку прошибло неконтролируемой дрожью, и он вздрогнул, когда последний перстень со звоном упал на пол. Длинная нитка жемчуга с тихим перестуком опустилась вслед, свернувшись перламутровой змеей. Государь провел пальцами по сережкам, и те мелодично звякнули, и звук этот отозвался в сердце Ивана внезапной радостью — строптивый мальчик покорно выполнял его повеление носить и снимать не сметь. Федька судорожно вздохнул и прижался щекой к царевой руке, опустив длинные ресницы, ласкаясь, словно кот, прося о большем. Государь, однако, спешить не собирался: медленно развязал опояску Фединой шелковой косоворотки, неторопливо расстегнул жемчужные пуговки на узорном вороте и осторожно стянул, оставляя при том нижнюю рубаху на месте. Также мучительно медленно сняты были с Федора сапоги, и шальвары, и тонкие порточки, покуда он не остался в одной недлинной исподней рубахе, нижний край которой соблазнительно топорщился, маняще приподнятый и подрагивающий. Тонкий до полупрозрачности фряжский батист не скрывал решительно ничего, и государь, отступив на шаг, с удовольствием облизывал смущенного до заалевших щек Федьку пылающим взглядом. — Царе, — простонал Федя, опуская очи долу, не зная куда деться от этого раздевающего до косточек, до самой души взора. Ему соромно было стоять пред Иваном, как конь на смотринах, и он едва удерживался от того, чтоб прикрыться руками, прекрасно разумея, что царь того не дозволит. Государя, казалось, Федькина неловкость не заботила вовсе: за наглухо запертыми тяжелыми дверьми своих покоев он, самодержец и помазанник Божий, мог делать все, чего бы ему ни пожелалось. Налюбовавшись вволю, Иван уложил Федьку на пышный ворох мягкого сена, чтоб там выглаживать и целовать Федины длинные белые ножки, прикусывая округлые щиколотки, оставляя малиновые следы на внутренней поверхности бедер. Солома непривычно щекотала обнаженные ягодицы, и Федька слегка поерзывал, нетерпеливо раздвигая для государя своего ослабевшие ноги. Не в силах более терпеть, он пресильно потянул Ивана за рясу, с разочарованием отмечая, что царь все еще полностью одет. — Сними, сними, сними, — как-то жалобно и капризно захныкал он, бессмысленно скользя руками по грубому сукну, задирая подол и добираясь до прохладного, тонкого шелка подрясника. — Ты как с царем говоришь, бесстыдник, — с наигранной строгостью молвил Иван, меж тем помогая отчаявшемуся Федьке совладать с монашеским одеянием. Обнаженный государь был красив той правильной, античной красотой, что воспевали эллины в своих мраморных истуканах, и какую сложно было заподозрить под игуменской рясой. Мысль о том, что токмо ему, Федьке Басманову, дозволено глядеть и гладить это великолепие — слуг за людей Федор едва ли считал, а о царице предпочитал не думать вовсе — доводила Федю до полубезумия, и он с благоговением скользил горячими ладошками по сильным плечам и широкой спине, обводя пальчиками рельеф проступающих мышц, шепча как сильно он хочет царя да совершенно бесстыдно приподнимая бедра навстречу нависшему над ним мужчине. Пальцы государя коснулись Фединых губ, невесомо обвели припухший, яркий контур, а после скользнули в с готовностью приоткрытый жаркий рот, надавливая на язык, двигаясь бесцеремонно, предвосхищая другие движения в местах куда более узких. Вспорхнув темными ресницами и неотрывно глядя Ивану в глаза, Федька нетерпеливо вылизывал перста, ерзая уж совсем ощутимо. С ласковой усмешкой царь освободил Федин рот, чтоб тут же запечатать его поцелуем, не позволяя Федьке снова начать канючить. Сразу два влажных пальца мягко толкнулись в податливое тело, за несколько плавных движений входя до основания, голубя и лаская, заботливо подготавливая, рассыпая по юному телу мурашки, что теплой волной взбегали от копчика по гибкому позвоночнику, поднимая тонкие волоски на своем пути и обрываясь в вышине сладкими Федиными стонами. К двум пальцам добавился третий, движения их стали резче и глубже, и Федька дернулся, ни то навстречу, ни то в попытке убежать. Лоб его покрылся испариной, дыхание совсем сбилось, и он скулил в Ивановы беспощадно целующие его губы, вцепившись тому в плечи до побелевших костяшек. Свободной рукой государь гладил Федькину грудь, чувствительно сжимая нежные соски сквозь молочную глядь рубахи, и мир Федин начал покачиваться и расплываться. Он опустил ресницы, отдаваясь во власть ощущений, готовый уж повстречаться со звездами и галактиками, как все вдруг прекратилось — поцелуй оборвался, а руки исчезли. Федька даже не сразу сообразил, что произошло, он ошалело хлопал ресницами и хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыбка. — Государенька, любовь моя, — взмолился Федька, глядя на отодвинувшегося царя промокшими от слез несчастными глазками, — почто ты так? Ты сердишься на меня за сегодняшнее? — Да что ты, глупенький, — нахмурился Иван Васильевич. — Неужто думаешь царь твой тебя обидит? — ласково добавил он, оглаживая юношу по щеке и поднимаясь. — Не думаю, государь мой, — всхлипнул Федька, обняв себя за плечи: все тело его пылало и жаждало прикосновений, мелко подрагивая, как от озноба. — И впредь думать не смей, — Иван опустился на колени между Федькиными ногами, и тот с облегчением почувствовал, как прохладная скользкая жидкость потекла меж ягодицами, разливаясь по горнице ароматом летнего разнотравья, да как плавно скользнул в него государь, погружаясь едва на треть, попутно убирая Федькины ручки ему за голову, стягивая вслед наконец рубашечку, склоняясь и целуя влажную шею длинным поцелуем вдоль самой линии волос. Федька застонал, выгибаясь навстречу, зажмурился и наморщил нос, часто дыша. — Ну-ну, Феденька, — царь поглядел на него ласково, отпуская спеленатые рубахой запястья, заботливо оглаживая по щеке, отчего Федька открыл подернутые завесой слез очи и тут же утонул в двух темных безднах государевых глаз, затягивающих его душу, не имея более ни желания, ни возможности отвернуться. — Услада моя, — бархатный, обволакивающий голос, рассыпающий теплые мурашки по всему телу, словно провели меховой рукавицей. — Чудо весеннее, — еще один короткий толчок, срывающий Федькин вздох. — Сокровище долгожданное, — тягучее движение вглубь, заставляющее Федьку всхлипнуть и беспомощно раздвинуть ножки еще шире, будто то могло хоть малость облегчить его положение. От слов государевых Феденьку вело паче, чем от рейнского вина, и он задыхался от эмоций, готовый стерпеть все на свете, только чтоб Иван Васильевич всегда любил его — больше всего в мире Федька боялся наскучить великому самодержцу, не желая даже и думать, чем то для него обернется. Одержимый мыслями о царе с самого детства, влюбленный в Ивана с первого взгляда, легкомысленный мальчик шагнул в отношения эти как в омут, без оглядки и без раздумий, совершенно не мысля о том, как переменится его жизнь, доверяясь и отдаваясь в не знающие пощады руки по-детски трогательно. Государь, сперва охваченный какой-то животной страстью, влюбляться не собирался вовсе и теперь едва ли б нашелся с ответом, ежели б его спросили, как все это произошло. Федька пьянил и вызывал зависимость, как хмельная вода, им невозможно было насытиться: сколько б ни брал, желалось снова и снова. Глазки его озорные лазурные, что глядели влюбленно и преданно — совсем как теперь — отзывались в сердце странным томлением, по слезинке прокладывая путь к запертой на сто замков душе государя. Доверяясь чувству этому вновь обретенному по крупице, привыкший никому в целом свете не верить, Иван Васильевич и не приметил, как Федька попал в сердце да свернулся там теплым котом, утишая горести и печали, даря позабытую радость, заполняя давнюю пустоту. С Федькой было сладко любиться и еще слаще спать, бессонницы и кошмары отступали, когда темные кудри с ароматом жасмина рассыпались по соседней подушке. С Федькой было отрадно болтать о сущей ерунде — мальчишечка юный не блистал умом, да и кто ж блистал на фоне царя русского — и отвечать на бесконечные вопросы обо всем на свете, ловя на себе восхищенные взгляды, и читать Федьке умные книжицы, открывая тому новые миры, и безуспешно пытаться научить игре в шахматы, и просто гулять по заснеженному двору, обещая выпороть за пущенный в государя снежок и никогда не сдерживать этого обещания. Федьку хотелось защитить, уберечь, оградить от всех и вся, спрятать в кармане за пазухой и носить там, сдувая пылинки и исполняя прихоти, как заморскую куколку, и государь сам не замечал, что тем развращает душу юную и так сызмальства родителями избалованную. Впрочем, то мало заботило царя, нашедшего в мальчике не наложника, но душу родную. Нагой и беззащитный, совершенно ошеломляюще прекрасный юноша лежал в руках Ивана и глядел на возлюбленного своего государя, как иные глядят на иконы в религиозном экстазе: поплывшим, немигающим взглядом, полным нескрываемого обожания. Темные локоны рассыпались и смешались с золотистой сухой травой, щеки горели румянцем, губы влажно блестели. Пылающе горячий и сказочно тугой, он словно создан был для Иванова удовольствия. Федьку хотелось взять, как Казань, растерзать, как Астрахань, захватить, как Сибирь, без оглядки и сожалений, но государь терпеливо замер, внимательно вглядываясь в любимое лицо, дожидаясь, пока дыхание Федино станет ровнее, а сам он обмякнет и завозится под ним, умоляя продолжать. — Я люблю тебя, — привычно прошептал Федька и также привычно не услышал ответа. Сперва ему бывало от того обидно до слез, и он плакал и плакал, оставшись один, покуда Иван Васильевич уходил в молельню, пока не засыпал на мокрой подушке, чтоб скоро проснуться от того, что сильные руки сгребали его в собственническом объятии, чтоб повторить недавнее. Со временем Федька привык, научившись читать отношение государево не в словах, но в поступках — ни к кому царь не бывал настолько добр, щедр и терпелив, как к Феде. Вот и сейчас, не получив ответа, Федька потянулся за поцелуем, который тут же был ему дарован, сопровождаемый неспешными, заботливыми будто движениями в глубине его тела. Сплетаясь в объятии с любимым человеком, Федька совсем разошелся, уже беззастенчиво приподнимая навстречу бедра ставшим куда более чувствительными толчкам и сладко постанывая. Сено, что сперва показалось мягким, теперь кололось и тревожило покрывшуюся испариной нежную спину, и Федька передергивал плечами, приподнимался и вис на Иване, норовя избегнуть очередного соломенного укола. — Государь, — пожаловался Федька, задыхаясь от сбившегося дыхания, — соломка-то колючая! Всю спину исцарапала! — Ты воевода аль девица? — ответил не менее запыхавшийся Иван Васильевич с усмешкой. Уязвленный Федька уж открыл было рот, чтоб ответить, что никакая он не девица, но только вскрикнул: Иван дернул его вверх и вперед, укладывая ягодицами и поясницей на собственные колени, высоко вздергивая Федькины ножки, располагая того так, чтоб соломы касались одни лопатки, под которые он заботливо подоткнул тонкую рубашечку, что так и валялась у Фединой головы. — Неженка моя Федорушка, — не унимался царь, находя особое наслаждение в бесконечных поддразниваниях вспыльчивого и обидчивого мальчика и, не дожидаясь предсказуемого весьма ответа, размашисто и глубоко двинул бедрами, срывая с Федькиных обиженно скривленных губ громкий вскрик — новый угол открывал новые перспективы, уходящие неимоверно глубоко и рассыпающиеся стонами и дрожью. Каждое движение отзывалось сладостной болью, Федька всхлипывал и кричал, совершенно позабыв о том, что собирался рассердиться, умоляя Ивана о чем-то, сам не ведая о чем. Долго это, разумеется, продолжаться не могло, государь хоть и был терпелив, да и он оставался при том живым человеком. Измученному бесконечной сладкой пыткой, Феденьке хватило одного легкого касания государевой ладони, чтоб провалиться в бездну и воспарить в небеса, подхватывая по пути своего благодетеля. Они лежали на ароматном ложе и молчали, дожидаясь покуда сердца их перестанут нестись галопом, как длинноногие аргамаки. Федька ерзал и перекладывался, угомонившись только когда почти все его тело оказалось на государе, а соломы касалась всего одна нога, да и ту он старался держать на весу. — Да, пастушок из тебя неважный вышел бы, — усмехнулся царь, обнимая Федьку, чтоб тот не свалился и целуя в макушку. — Ладно же, — он осторожно встал, подхватывая и Федьку, и перенес того на постель, укладывая на мягкую перину. — Не по чину полюбовнику царскому на соломе почивать, — усмехнулся он, впервые вслух озвучивая Федькину роль в его жизни. — Ты перепачкался весь, Феденька, — добавил он, отходя к столу с серебряными чеканными предметами для умывания. Федька, ошарашенный предыдущей фразой, того даже и не приметил. Разумеется, он знал, кем приходится Ивану Васильевичу, но услышать то из его уст было отчего-то особливо волнительно. — Чего ты? — не понял его замешательства царь, вырывая Федьку из мыслей тем, что влажной теплой тканью заботливо обтирал его живот, спускаясь ниже. — Сам я, — Федька густо покраснел, хватая хвост рушника и собирая вместе коленочки, — сором-то какой, батюшка! Я ж не дитя! Государь даже и не молвил ничего, поглядел токмо тем взглядом, которого ни ослушаться, ни оспорить не можно было, и Федька покорно разжал пальцы и развел бедра, позволяя Ивану продолжить. Лицо его при том залилось таким пожарищем, что выступили слезы, и он отвернулся, уткнувшись в подушку. — Нет в том сорома, ангел мой, что люб ты мне, — проговорил, закончив, царь, губами повторяя путь рушника, осыпая Федины бедра и живот нежными поцелуями, поднимаясь губами выше, используя Федькины ребра, как иные использует лестницу, выцеловывая линии ключиц, отмечая потемневшие уж следы их дневной страсти на белой шейке, находя горячие губы, целуя неспешно, проникая в податливый рот языком. — И впредь не смей мне перечить, — добавил Иван Васильевич, и Федька смутился, не разумея, к чему именно относилось это повеление. — Полежи со мною, — попросил он тихо и ласково, заглядывая государю в глаза и зарываясь пальчиками в густые волосы. Иван Васильевич безмолвно кивнул, обошел постель и лег на расстеленное загодя спальниками ложе, обнимая Федьку и накрывая их обоих тяжелым одеялом. — Хочешь чего, милый мой? — спросил заботливо, когда Федька привычно улегся к царю на плечо. — Фиников? Взвара тепленького? Федька отрицательно мотнул головой, у него уже и так было все, чего он желал. — С конем поладил, Федюша? — Иван Васильевич и так знал ответ — ему докладывали о каждом Федином шаге — но ему желалось послушать беззаботное Федькино щебетание. — Поладил, царенька, свет мой ясный, — Федька приподнялся на локте и начал путано и восторженно сказывать государю, какой дивный и смышленый конь его Вихрюша, сияя довольными глазками. — Покатаемся завтра? — спросил Федя весело, закончив свой рассказ. — Послов англицких принимаю завтра, — качнул головой государь. — Некогда мне, соколик мой, развлечениям предаваться, покатайся с братьями своими опричными. Взгляд Федькин мигом переменился: вся радость исчезла, уступив место тоске, и он молвил жалобно: — Они не любят меня! Меня окромя тебя никто здесь не любит, — Федя взмахнул длинными ресницами, губки его дрогнули. — Ты же и сам про то ведаешь! — добавил он обиженно, будто государь нарочно хотел его задеть. Иван Васильевич вздохнул, брови его мрачно сошлись на переносице. Федька был прав, царю прекрасно известно было, что Федора Басманова при дворе не любили, равно как и его отца, почитая за выскочку и охальника, и ситуацию эту, вельми его раздражающую, не мог он переменить ни казнями, ни угрозами, не разумея, отчего методы его не действуют и токмо пуще Федьку не любят, рта, впрочем, лишний раз уж не раскрывая и приличия соблюдая. Избалованный, воспитанный сущим эгоистом и чрезмерно при том спесивый, Федя тоже царедворцам задачу не облегчал — общаться с ним было более чем неприятно, дружить — невозможно вовсе. — С Васей покатайся, — промолвил наконец государь, подобрав на его взгляд наименее неподходящую кандидатуру: Василия Грязного при дворе тоже не любили, почитая выскочкой похлеще Басмановых. — Да с ним же токмо в зернь играть да горькую пить, — скривился Федька, поглядев дюже оскорбленно. — Федя, — Иван посмотрел строго, но не слишком, — он слуга мой верный, не тебе его судить. — Ну я прошу тебя, любовь моя, — заныл Федька, — я хочу токмо с тобою… Ну маленечко, всего часик… Царю вдруг непреодолимо захотелось уступить Федьке в этой сущей малости. «В конце концов, послам обождать на пользу будет», — рассудил он. — Ладно же, яхонт мой, ежели маленечко, то уж сыщу для тебя час другой, — сдался Иван Васильевич. Федька тут же заулыбался до ямочек на щеках и порывисто бросился царю на шею, шепча: — Благодарствую, благодарствую, свет мой, государенька… Сердце Иваново тоже радостью наполнилось: никто окромя Феденьки не бывал при нем так счастлив, даже сыновья собственные отца строгого шарахались. — Ну разве можно тебе отказать, цветок мой вешний, — Федька снова улегся царю на плечо и тот принялся медленно разбирать спутанные пряди, думая о том, что скоро будет лето, и посаженный осенью под окнами жасмин зацветет, и двор наполнится Фединым ароматом, и вытянутся сочные травы, и будут они лежать в них, как лежали с Настенькой, наблюдая за облаками, и кататься на конях в лесочке, и ездить на охоту, и… Сколько всего можно поделать, ежели есть на то желание, ежели сердце твое бьется, а не лежит тяжелым камнем, ежели рядом теплый и сонный, голубоглазый мальчик, ради которого не жаль отдать полцарства, но лучше бы все ж приобресть… — Никак не можно, — сонно пролепетал Федька, запоздало отвечая государю и обрывая тем его мысли. Сам он уж скользил на грани сна и яви, воображая, как завтра будет задорно скакать подле царя на зависть всем на самом лучшем в мире коне, подаренном ему самым лучшим на свете человеком. — Не можно, — ласково согласился Иван, поправив одеяло, и поцеловал Федьку в нос. — Спи, месяц мой ясный, спи, Феденька…