Светофоры сближают

Джонхану жарко очень. Хочется закрыться в холодильнике и заснуть, если честно, потому что толпа в автобусе невыносимо печёт и почти доводит до теплового удара. Он, к счастью, мысли читать не умеет, потому что Сынчоль очень хочет превратиться сейчас в ящик со льдом, чтобы Джонхан в него окунулся, и изо всех сил старается не прижиматься к нему, чтобы не стало ещё жарче. Голова гудит, глаза почти слипаются, воздуха катастрофически не хватает. Джонхан почти не спал этой ночью, потому что дочитывал полное содержание книги, которую порекомендовал преподаватель по зарубежной литературе. Не стоит говорить о том, что эту книгу купил ему Сынчоль. Автобус мягко тормозит на светофоре, не потревожив заспанные лица в количестве примерно сорока единиц, и как будто стоит целую вечность. Джонхан весь изводится, чуть ли хныкать не начинает и уже хочет лечь на пол, чтобы его затоптали уже наконец. — Держи меня, если что, — говорит он и кладёт голову на руку Сынчоля, крепко обхватившую яркий поручень. Подбородок уместно и чересчур правильно помещается прямо на локтевом сгибе Сынчоля, который не успевает среагировать и лишь открывает рот от удивления и смущения. Запах чужого сладкого шампуня забивается в ноздри, а из-за тихого и уставшего мычания под ухом улыбка почему-то сама собой выпрыгивает на лицо. Как только на голове Сынчоля появляется первый седой волос, автобус трогается с места, но более резко, чем обычно, и все люди синхронно отклоняются в одну сторону. Все, кроме Сынчоля и Джонхана, который с закрытыми глазами улыбается то ли из-за хорошего сна, то ли из-за того, что Сынчоль крепко держит его за талию и всё-таки прижимает ближе к себе. И толпа уже не раздражает очень. И отклеиваться друг от друга не хочется, чтобы выйти на нужной остановке. И откуда-то взявшиеся приятные холодные мурашки окрашивают жизнь в яркие краски. — Мы выходим, — шепчет Сынчоль неслышно, поглаживая ладонью спину Джонхана, и убирает руку с поручня, лишая чудесную голову опоры. Джонхан недовольно кряхтит и находит хвост своего третьего сна на плече Сынчоля, перекрывая ему все пути отхода ленивой игрой с волосами нового цвета. Выходят они с горем пополам на две остановки позже, и Сынчоль вытаскивает Джонхана из автобуса чуть ли не на себе, как раненого в бою товарища. Сегодня у них занятия в одном корпусе. — Мы так опоздаем, — Сынчоль усаживает сонную тетерю на лавочку и сам плюхается рядом тоже, чтобы перевести дух и уложить поникшую кудрявую макушку к себе на колени. — Давай вернёмся? — еле выговаривает Джонхан и устраивается на импровизированном лежаке поудобнее. — Давай никуда не пойдём? — Может, хотя бы на второй паре посидим? — Сынчоль аккуратно перебирает чёрные пряди и, честно говоря, уходить с остановки тоже никуда не хочет. Сидел бы так до вечера, если не до следующей недели, грел бы Джонхана своими тетрадками и низкими смешками. Сам бы подставлялся под жгучее солнце и забирал весь его яркий свет себе, чтобы Джонхан не жмурился и не боялся жары. — А потом? — Джонхан медленно поворачивается к нему и протирает глаза, чтобы лучше видеть поднятые уголки чужих пухлых и чуть-чуть сухих губ. Сынчоль направление чужого взгляда замечает и машинально облизывается. — А чем ты хочешь заняться? Я бы зашёл в кофейню, взял на вынос самый дорогой лимонад и съел бы из него весь лёд по пути домой, — Сынчоль говорит абсолютно серьёзно и почти не моргает. — Мне нравится, — Джонхан резко поднимается и спешит догнать тень проезжающей машины. Он даже не оборачивается назад, чтобы проверить, что Сынчоль идёт сзади. Не пугается и того, что его олимпийка осталась на лавочке, потому что знает: Сынчоль тенью следует за ним с двумя олимпийками в руках. Город пустеет: все уже добрались до работы и закрылись в своих офисах, упустив из виду светящиеся от солнца зелёные аллеи и не услышав пение птиц в скверах. Сынчоль перекладывает вещи из одной руку в другую, даёт охраннику пять на входе в университет и слышит мягкий голос миссис Пак: — Чего вы будете с ними таскаться? Давайте повешу! — На один крючок, пожалуйста, — Сынчоль протягивает гардеробщице две олимпийки, видит её лукавую ухмылку и сам уверенно кивает в подтверждение своих слов. Джонхан рядом руки на груди складывает и пялится на свои кроссовки со светящимися глазами. — Наконец-то! — возглас охранника заглушают их резвые шаги по лестнице, и миссис Пак думает, что эту победу надо обмыть. Пара проходит ужасно медленно, Джонхан переписывается с Джошуа, который держит причину своего неофициального выходного в секрете и заставляет плести вокруг себя интриги, отправляя загадочные смайлики. Он считает последние десять секунд до завершения занятия почти вслух, а потом срывается с места, плюёт на эту угнетающую университетскую обстановку и даже на зарубежную литературу. Он начинает свои выходные чуть раньше остальных и слетает с лестницы, как пушинка, уже видит Сынчоля, разговаривающего с охранником, и вприпрыжку врезается в него, хватая за руку и толкая со всей силы входную дверь. — А вещи? — вдогонку кричит миссис Пак, и Джонхан даже спиной чувствует её добрый взгляд. — Может, ещё вернёмся! — Сынчоль мигом ловит настроение Джонхана и разделяет его с ним. Он ловит щеками солнечные лучи, забирает с кроссовками дорожную пыль и загребает себе горстями звёздочки в глазах Джонхана, чтобы рассыпать их по всему потолку в комнате и любоваться ночами. Ещё нет и полудня. Редкие и неспешно проезжающие машины, старики и мамы с коляками успокаивают душу и запрещают громко смеяться. Утренняя суета уступает место размеренности, более чистому воздуху и уже горячему асфальту. Сынчоль показывает пальцем на самый дорогой лимонад в пустой кофейне и говорит: — Сделайте два. И побольше льда, пожалуйста. — Очень много льда, — поправляет Джонхан и просит две одноразовые ложки, пока Сынчоль прикладывает телефон к терминалу и изучает десерты на витрине. Счастливые прогульщики решают идти в сторону дома по тем местам, где больше всего тени. Сынчоль хрустит льдом, шагает совсем рядом с Джонханом, слушает его персональный рецепт яблочного пирога и балдеет от этой жизни. Ему нравится в этом моменте все мелочи и детали. Он, сам этого не понимая, начинает идти медленнее и смотрит по сторонам, стараясь запечатать у себя внутри картинку сегодняшнего дня в самом плотном конверте, чтобы она не пожелтела. Джонхан не торопит и останавливается тоже, впитывая в себя образ Сынчоля с последним куском льда за щекой и большими от радости глазами. Сворачивают в дышащий летом переулок и облокачиваются на стену с единственным пятном тени от красивого дерева чуть впереди. Смотрят на безлюдную улицу, велосипедные дорожки, голубое небо и друг друга. Улыбаются безмятежно и неслышно просят кого-то оставить их здесь одних насовсем. — У меня ещё осталось, держи, — бормочет Джонхан и достаёт из своего стакана кусочек льда, протягивая его на ложке к Сынчолю, и улыбается как-то непонятно. Сынчоль ничего не подозревает, тянется к ложке и думает, что уже через какие-то жалкие секунды будет растапливать во рту замёрзшую воду. Но у Джонхана другие планы. Он резко отодвигает ложку от лица Сынчоля и сам приближается к нему вплотную, не собираясь останавливаться и даже напирая. От такого первого поцелуя у Сынчоля глаза выкатываются из орбит, уши стремительно краснеют и удивлённое мычание вырывается изнутри. Джонхан старается победную улыбку подавить и даже не думает отстраняться. Ступор сменяется чем-то, что похоже на понимание и нежелание всё это заканчивать. Джонхана берут за макушку и мягко прижимают к стене, чтобы не ударился. Руки опускаются вдоль тела, и кусок льда с ложки с глухим треском падает на асфальт, растекаясь на нём лужей и буря скважину до ядра планеты. — Ты где такого понабрался? — Сынчоль отстраняется первым, говорит хрипло и выглядит невероятно красивым с покрасневшими губами. Одна рука Джонхана всё ещё поглаживает чужую шею. Он решает освободить и вторую, целясь своим стаканом в бак для переработки пластика неподалёку. Плевать, что там осталось ещё несколько льдинок. Он и у Сынчоля забирает из рук пустой стакан, попадая точно в цель во второй раз. Они соприкасаются лбами и закрывают глаза. Сынчоль, наверное ждёт ответа, но Джонхан и не думает что-то говорить. Он чувствует, как его пряди убирают за уши, как бережно поглаживают бока и дышат через раз. Их одежда остаётся висеть на одном крючке на все выходные.

***

Джошуа, вообще-то, сам не очень понимает, как докатился до жизни такой, но сейчас он выходит из ресторана с набитым животом и следует за Верноном, который всё-таки взял сегодня второй шлем. На улице темно и красиво: всё небо в звёздах, повсюду ярко горят фонари и неоновые вывески. Джошуа посмеивается то ли от того, что случайно заказал алкогольный коктейль и обрадовался этому, то ли от того, что Вернон, идущий рядом и осторожно придерживающий его за плечо, с каждой встречей становится всё более нежным и заботливым. Он за эти месяцы не только в театре побывал. Джошуа даже в гончарной мастерской тарелку слепил, измазавшись глиной и неожиданно засмотревшись на смеющегося Вернона. Расстроился потом правда, потому что его тарелка получилась кривой и несуразной, а у Вернона аккуратной и почти идеально круглой, но быстро встал в строй, потому что Вернон предложил обменяться и поставил смешную тарелку Джошуа на самоё видное место в доме, как что-то ценное и антикварное. Джошуа и сам на месте не сидел, предложил как-то Вернону сходить на каток, и тот с радостью согласился. Только не упомянул ни на секундочку, что кататься не умеет от слова совсем, и всё выяснилось тогда, когда Джошуа навернул уже пару кругов, а Вернон прошёл лишь несколько метров вдоль бортика. Джошуа тогда понял, что надо брать в свои руки ситуацию и Вернона тоже. Совместный падений было около бесконечности, жгучих прикосновений сквозь тёплую одежду тоже не перечесть, а улыбок насчитали столько, сколько пылинок в одной комнате три на четыре. Переписка с Джонханом кишит плаксивыми смайликами, слезливыми восхищениями и нечленораздельными звуками умиления. Джонхан не против совершенно. — Дыхни-ка, — Вернон приближается чересчур близко и ждёт, когда они уже стоят на парковке. Джошуа сначала судорожно выдыхает от неожиданности, а потом дует в лицо напротив со всей силы, смеясь. — Всё нормально со мной, не переживай, — хихикает он и тянется ко второму шлему, смотря уже чуть серьёзнее: — Застегнёшь мне его? Вернон, конечно же, аккуратно застёгивает и принимается за свой, пока Джошуа играет с защитным стеклом. Он не боится показаться глупым, каким-то наивным и до жути инфантильным. Он может себе позволить такое поведение, потому что рядом как раз Вернон. Надёжный, очень внимательный и ответственный, и поэтому две умных головы не требуется: здесь достаточно одной, но можно меняться. Джошуа сегодня не ходил на пары, вертелся перед зеркалом весь день, набирался сил, слушал какую-то попсу на дорожку и очень радовался тому, что наконец-то будет сидеть на пассажирском сидении мотоцикла Вернона. Устал, как конь на пашне, если по секрету. — Селфи в шлемах надо! — радостно восклицает Джошуа, когда Вернон только-только окончательно поправляет шлем. — Надо, — выбора нет, когда Вернон уже видит наставленную на него камеру и улыбку Джошуа сквозь шлем. В чат с Джонханом после обиженного смайлика, отправленного ещё утром, прилетает фотография, но Джошуа не ждёт ответа: выключает телефон и наконец запрыгивает на мотоцикл, упиваясь ощущением собственной крутости. И крутости Вернона, конечно, тоже. Бестик мой *фото*

bro

А ты слева или справа? :)))

Ты сегодня ТАКОЕ пропустил, Шуа, расскажу потом!

— Шуа, я говорю не только потому, что хочу, но и потому, что так надо: держись крепче, — оборачивается Вернон и, кажется, видит через шлем два пылающих огонька на уровне глаз Джошуа. Мотоцикл трогается. Руки сытого и счастливого Джошуа слишком уж крепко обхватывают талию хмыкающего Вернона. И всё так здорово, так понятно и прозрачно. Никакой тревоги, никакого напряжения: только мелкие крупицы самого большого и отрадного чувства на свете смешиваются со звенящим воздухом и рокочущим звуком двигателя. На дорогах почти никого, люди уже давным-давно вернулись домой с рассказами о прошедшем дне, кормом для домашних животных, усталой улыбкой и поцелуями в лоб для своих детей. Джошуа смотрит по сторонам, чуть ли не подпрыгивает на сидении каждую секунду от адреналина и новых ощущений, смотрит на спину Вернона и чувствует себя главным героем то ли боевика, то ли мелодрамы. Приближающийся светофор заставляет сбросить скорость. Лишь один мотоцикл на этой улице ждёт зелёного сигнала, который скоро уж точно не загорится. Пешеходный переход пустует. Вернон оборачивается в тишине и поднимает визор: — Как ты? Джошуа тоже стекло поднимает, смотрит на Вернона и до сих пор не может поверить, что он сейчас не во сне. Всё похоже на сказку, чудеса наяву и замысел маленькой и хитрой феи. — Если бы не шлем, я бы тебя поцеловал сейчас, клянусь, — тянет Джошуа прежде, чем успевает подумать. Говорит, кажется, даже не про себя, а чётко и вслух. Вернон ставит мотоцикл на подножку и срывает с себя шлем меньше, чем за секунду. Чуть-чуть лохматый, он перекручивается и садится лицом к Джошуа, который ошалевшими глазами смотрит на всё это. Хочет ли он попытаться отмахнуться от этого? Нужно ли придумать отговорку? — Ты поклялся, — замечает Вернон, не отводя взгляд и напрочь забывая о том, что они находятся на пустой, но всё-таки проезжей части. Разве он когда-нибудь себя так вёл? Когда-то этот длинный язык точно нужно будет укоротить, но сейчас Джошуа тянется к шлему и, сам не понимая, снимает его так, будто начал кататься на собственном мотоцикле в полгода. Он чуть приглаживает волосы и периферийным зрением видит, как загорается зелёный свет и на светофоре, и в паре глаз напротив. В конце концов, и что дальше? Джошуа своих слов назад не берёт! Ему придаёт сил эта атмосферная ночь, эта пустая дорога, уходящая до Луны, и этот невозможный Вернон на мотоцикле, терпеливо ожидающий исхода событий прямо перед ним. — Поклялся, — Джошуа опять не понимает, почему живёт жизнь, пропитанную райским наслаждением, но его устраивает абсолютно всё, включая ладонь Вернона на своей шее и его холодную кожаную куртку под своими пальцами. Даже мотоцикл начинает гудеть потише, понимая всю важность момента, и не трогается с места даже тогда, когда светофор в третий раз загорается зелёным. И как же хорошо, что сзади никто не сигналит и не просит ехать дальше, потому что и после пятой попытки пересечь пешеходный переход мотоцикл не рокочет громче.

bro

Ты жив там?

Шуа?

Ты где?