Maybe in the Morning

Этим вечером воздух вокруг них лёгок. Обоим больно, но невысказанное так и остаётся невысказанным. Амброзиус полу-нёс, полу-тащил его на обратном пути до своих апартаментов. Баллистер очнулся только когда Амброзиус начал отстёгивать наплечники и накидку, снимая тяжёлые вещи, лишь продолжавшие на него давить. Ни слова, только звуки проезжавших мимо машин скорой помощи, лязг металла о металл и тяжёлый стук, когда доспехи падали на пол. Они оба перевязывали раны, рука Баллистера на тот момент уже не функционировала. Где-то между поездкой до стены и возвращением домой она либо разрядилась, либо сдалась после всего пережитого за день. Он снимает руку, и, в отличии от доспехов, с неким почтением кладёт её на кофейный столик, механизмы внутри неё тихи, она больше не издаёт низкого гула или света. Амброзиус находит обезболивающее, оставшееся у него после вывихнутого во время тренировок плеча, и передаёт его Баллистеру. Они оба принимают по пол дюжины. Со своими доспехами Амброзиусу приходится повозиться больше, рана на его плече ноет. Взрыв деформировал металл доспеха, он погнулся и искривился, и каждое движение вгоняло его всё глубже в рану. Баллистер помогает избавиться от погнутого металла, и когда у него наконец получается, смотрит на зияющую рану. Кожа вокруг покрыта волдырями от ожогов и кусками ткани, почти сросшимися с ней. Огромная, глубокая рана, всё ещё пахнущая запёкшейся плотью. Баллистер тщательно дезинфицирует кожу, аккуратно удаляет пинцетом осколки и ткань из раны и помогает зашивать её. Боль, расцветающая в плече Амброзиуса, толчками поднимается вверх, по шее, и спускается вниз, к руке. Челюсть его сжимается с каждым соприкосновением иглы и ниток с изодранной кожей. Он задаётся вопросом, похожи ли эти чувства хоть отдалённо на то, что чувствовал Баллистер, когда… Баллистер что-то бормочет, ловкими пальцами завязывая узел. Прошли месяцы, он научился управляться лишь пальцами одной руки. Амброзиус знает, сам он едва ли справился бы с зашиванием раны даже с помощью обоих. Баллистер откидывается назад, отрываясь от своей работы. Он зажимает баночку с обеззараживающей мазью между колен, отвинчивает крышку, и макнув пальцы в мазь, намазывает ею зашитую рану и ожоги с осторожностью, которой Амброзиус от него не ожидает, но, если подумать, когда ещё Бал не был нежен с ним и его постоянными ранениями? Баллистер обматывает бинт вокруг груди и крепко закрепляет его. Фиксируя зажимы, он кладёт свою руку на грудь Амброзиуса, над самым его сердцем. Амброзиус чувствует сердце Баллистера в кончиках пальцев, что покоятся на его груди. Так же быстро, как это произошло, он убирает руку. “Лёд?” вырывается с каким-то содроганием, словно простой выдох причиняет Баллистеру боль. Амброзиус находит в морозильной камере холодные компрессы, а когда возвращается, Баллистер уже без рубашки, рассматривает свои раны в зеркале в прихожей. Огромные фиолетовые и жёлтые кровоподтёки почти полностью покрывают его торс и спину. Он изо всех сил старается не думать о руке в синяках. Впервые он видит её, или, скорее, её отсутствие. Это даже не культя, культя была бы… хоть чем-то. Перед ним нечто вогнутое, с неровными шрамами. Можно увидеть места, где кожа соприкасалась с кожей в швах. Рядом с рукой, на столе, лежит стяжка. Простое устройство из резины и застёжек, с магнитным креплением для остальной части руки. Амброзиус открывает рот, чтобы заговорить, чтобы сказать хоть что-то, чтобы сделать что-нибудь. Но теперь, оказавшись лицом перед тем, что он натворил… он может только пялиться, только думать о боли и разбитом сердце. Баллистер лишь качает головой, видя его, и хотя в жесте этом нет ничего недоброго, это не утешает. Такое выражение лица бывает, когда незнакомец проливает кофе на твою обувь. Баллистер берёт компрессы. Их недостаточно, чтобы покрыть все синяки, но они могут помочь облегчить боль самых серьёзных из них. Прислоняясь к спинке дивана, Баллистер прижимает компрессы к своим спине и груди. Теперь Амброзиус слышит тяжесть его дыхания. Он не знает, как появились эти травмы. Он хочет спросить. Ему нужно знать. Но он держит рот на замке. В конце концов, он лишь влезет не в своё дело. “У тебя осталось что-нибудь из дерьмового виски? Того, который мы стащили после выпускного в академии.” Спрашивает Баллистер, приподнимая бровь, когда Амброзиус подходит к мини-бару и достаёт бутылку, всё такую же полную, как и в прошлый раз, когда они её доставали. Кажется, словно это было вечность назад. Вечером перед церемонией посвящения Амброзиус доставал её снова. Виски действительно был дерьмовым – насыщенный аромат корицы почти не перекрывал вкус перебродивших фруктов. “Ну и рыцарями мы были.” Посмеивается Баллистер, но смех его быстро переходит в кашель, так что ему приходится выровнять дыхание. “Ну, это не было откровенно воровством, мы ведь оставили деньги за бутылку.” ”Десять баксов, хотя он тогда не стоил даже и восьми.” Баллистер протягивает руку, чтобы забрать у него бутыль. Ночь, которой они его украли, была одной из тех, когда они чувствовали себя непобедимыми. Они выпустились из академии час назад и должны были поступить в институт в качестве рыцарей-стажёров. Это был день, когда они получили свои доспехи и разрешение носить мечи за пределами тренировочных площадок. Всё это кажется таким далёким, около семи лет минуло с тех пор. Они в одну ночь превратились из юношей в мужчин, но ни один из них не повзрослел по-настоящему, до этих пор. Он откручивает крышку зубами и делает глоток. Виски обжигает его горло и ноздри. С трудом проглотив, он передаёт бутылку обратно Амброзиусу, который следует его примеру, делает глоток, кашляет, вытирает рот и снова закрывает бутыль. “Действительно то ещё дерьмо.” Говорит Амброзиус, и ставит бутылку на стол перед ними. Он садится на диван на расстоянии вытянутой руки от Баллистера, потому что не хочет, чтобы… если быть честным с самим собой, он и сам не знает, чего он не хочет. Не хочет отпугнуть его, не хочет притворяться, словно ничего не было, не хочет без него жить, не хочет говорить о всём, что произошло. В своём стремлении не пялиться на Баллистера, не представлять, что одним днём всё может вернуться к тому, каким оно было год назад, его глаза вновь возвращаются к руке. Она лежит неподвижно. Пальцы сжаты в кулак. Он не может перестать смотреть. “Ты слишком громко думаешь, а мне нужен сон.” Говорит наконец Баллистер, вставая и беря его за руку, чтобы увести обратно в спальню. Это невысказанное желание Баллистера не быть одному, то, что он желает его компании. Старая зубная щётка Баллистера по-прежнему в держателе. Восемь месяцев она пролежала там нетронутая. Он берёт её, вертит меж пальцев и выбрасывает в мусорное ведро. Достаёт свежую из упаковки под раковиной. Они чистят зубы в тишине, а затем постель окутывает их обоих. Амброзиус сдерживает себя от того чтобы заключить Баллистера в объятия и просто берёт руку, протянутую ему под одеялом. Когда Баллистер наконец погружается в сон, и лицо его смягчается, Амброзиус целует его запястье и закрывает глаза. *** Амброзиус просыпается рано утром, когда солнце ещё не взошло из-за горизонта. Он обнаруживает, что Баллистер спит, прижавшись к нему, чувствует тепло его спины о свою грудь. Он морщится, видя синяки, что теперь полностью покрывают его спину. Он временно забывает о собственной боли, потому что вспоминает о событиях предыдущей ночи и Баллистере, падающем в его объятия. О монс… о девушке, что спасла их всех от Директрисы. Он зарывается лицом в волосы Баллистера, вдыхая запахи дыма, железа и озона. Баллистер слегка напрягается под ним, глаза его остаются закрытыми, и Амброзиус чувствует, как меняется его дыхание. Он не двигается, не отстраняется, просто продолжает дышать, мягко и медленно, но Амброзиус знает, что он не спит, знает, что по какой-то причине он ожидает. Амброзиус вновь вдыхает запах, и возвращается на подушку. Его рука легко обвивает бок Баллистера, ладонь прижимается к груди. Он может чувствовать, как вздымается и опускается его грудь, может считать ритм, такой непохожий на дыхание Баллистера, когда тот действительно спит. Его вдохи во сне неровные и бессчетные, но теперь – три секунды вдоха, чёткая задержка и выдох перед повторением. Он держит его в своих руках, мучительно переживая следующие мгновения, часы и дни. Боль и скорбь, которые станут весомее при свете дня, без мягкого затишья сна над ними, слишком велики, чтобы он мог осознать их в этот момент, так что лучше он будет страдать от притворного сна. Сейчас Баллистер вновь в его объятиях. Он боится, что чувства между ними слишком сильны, чтобы кто-то из них мог отпустить и двигаться дальше. Он боится всё потерять, но не знает, как продолжать. Он борется с дрёмой, всё ещё маячащей на задворках его сознания, дольше, чем он думал он выдержит. Он боится, что сон в конце концов вернёт его обратно в пустой дом. Когда он вновь просыпается, слышно, как закрывается входная дверь. Сквозь окна струится солнечный свет. Постель рядом с ним холодная и пустая. Он закрывает глаза, здоровой рукой прикрывает своё лицо. Он не смеет надеяться, что Баллистер на кухне, или в ванной. Просто лежит, слушает пение птиц и шум города. Сила людской благодарности теперь, когда ночь позади, когда все они в безопасности. Им предстоит трудный путь, но мир их действительно нуждался в некоторой встряске. Он лишь надеялся увидеть этот новый мир вместе с Баллистером. Он лежит дольше, чем хотел бы признать, но в конце концов поднимается, морщась от задетых на плече швов. Выходя из коридора, он напоминает себе, что тот пустовал месяцами, и ничего, как-то же он это пережил. Вместо этого он застаёт Баллистера с чашкой кофе, сидящим на диване и возящимся с рукой, инструментами и проводами, в которых сам Амброзиус ничего не смыслит. Он улыбается Амброзиусу и указывает на вторую чашку рядом с его собственной.