cold blue sea

      Соён верила в Бога примерно до того момента, пока ей не исполнилось шесть. Каждое воскресенье мама будила её чуть раньше, чтобы надеть неудобное шерстяное платье, лакированные туфли и заплести пару косичек. В такие дни папа доставал из глубин шкафа свой единственный костюм, - коричневое нечто в разводах и следах старости, которое обычно дополнял отвратительной клетчатой рубашкой и рабочими ботинками из толстой кожи. Мама всегда поправляла его воротник, ругаясь на то, как неаккуратно он выглядел, но Соён думала, что эта мелочь – последнее, о чём стоит беспокоиться.       Сейчас, – в семнадцать, – она делала это только для того, чтобы не ссориться с родителями. Они соглашались оставить её дома только в том случае, если Соён была в шаге от того, чтобы упасть в обморок от слабости. Никакие царапины, раны и температура до сорока градусов не считались «уважительными» причинами и приводили к скандалам, после которых Чон разрешали выходить из дома только в школу или на работу.       К тому времени, когда они приехали, маленький церковный зал был почти полностью забит людьми. Пот стекал с края светлых волос Соён за воротник белой блузки. Она чувствовала себя не человеком, а глубоководным из рассказов Лавкрафта, – тот же серовато-зелёный тон бледной, словно плёнка, кожи, выпученные глаза, даже кожа под воротником рубашки будто бы превратилась в чешую.       Мерзко…       Отвратительно…       Но Соён привыкла. Потребовалась пара лет, чтобы научиться смотреть на себя в зеркало без желания разрыдаться или разбить его. Не все рождались красивыми, и она просто смирилась с тем, что уже ничего не смогла бы с собой поделать.       «Ничего страшного», – думала Чон, утыкаясь носом в мокрую от слёз подушку. – «Это меньшая из твоих проблем».       Семья Со, как и всегда, сидела на первом ряду, рядом с семьёй Чо и ещё несколькими таким же «лучшими» семьями города. Здесь так же, как и в школе, всё подчинялось чёткой иерархии. Впереди самые лучшие, – владельцы крупнейших, по городским меркам, предприятий, политики и просто важные жители Тилламука. Прямо за ними чуть менее богатые, но всё ещё сравнительно успешные. Следующие ряды: места для остальных, – тех, кто работал на «лучших» или сидел дома, потому что не смог устроиться на работу.       Во время проповедей пастор не смотрел на них, не говорил с ними, только изредка, забывшись, бросал пустой взгляд. В начале это бесило, но сейчас Соён просто ждала, когда сможет, позавтракав в ближайшей закусочной, вернуться домой и поехать на пляж.       Только там, лёжа на согретом редким солнцем песке, она чувствовала себя по-настоящему счастливой.       С трудом дождавшись конца проповеди, она пошла за отцом и матерью к одному из «постоянных» кафе. Оно стояло здесь ещё за сорок лет до рождения Соён и наверняка простояло бы столько же. Здесь завтракали после церковных служб дедушка и бабушка Соён, её родители, когда были детьми, и она сама. Мама часто говорила, что наступит день, когда Чон приведёт сюда своих внуков, но та только морщилась и с трудом выдавливала из себя улыбку. Она скорее бы умерла, чем вышла замуж за какого-нибудь местного парня и родила от него.       Почти все столики были заполнены знакомыми. Даже семья Со ела здесь. Они делили столик с семьёй Чо, и отцы с очень важным видом обсуждали городские изменения, будто совершенно забыв, что здесь ничего не менялось ещё с шестидесятых. Матери говорили изредка, в основном напоминали детям о правилах этикета. Суджин внимательно слушала, а Миён… она сидела, опустив голову, царапая ложкой тарелку, и выглядела такой несчастной, что Соён на секунду стало её действительно жаль.       В зале царил привычный для воскресного утра шум, пока двери не открылись, и на пороге не появилось трое. На Юци была уже знакомая джинсовая рубашка и шорты ниже колена. Шухуа сменила платье призрака на джинсы с завышенной талией и широкую футболку с бело-красными полосами. Фаланги её длинных тонких пальцев были заклеены пластырями настолько, что она с трудом могла их сгибать. Последним шёл парень едва ли старше двадцати трёх.       Взгляды всех мгновенно остановились на нём. Белая футболка не скрывала крепких мышц, но внимание привлекала явно не форма. Его неаккуратно осветлённые волосы имели побледневший от времени голубоватый оттенок. Соён показалось, что кто-то из самого старшего поколения даже перекрестился. Парней с крашенными волосами здесь видели… примерно никогда.       Они прошли за один из свободных столиков, – прямо за спиной Соён, – и заказали яичницу с беконом и кофе. Почувствовав аромат еды, парень тихо застонал.       – Поэтому тебе и не стоило вчера так пить, ублюдок, – выдохнула Шухуа, подталкивая к нему кофейник. – Сколько ещё раз тебе нужно будет проснуться с дикой головной болью, чтобы понять, что ты не умеешь пить?       – Не ругайся так, малышка. Ты же знаешь, что я устал.       – Я знаю, что ты мешаешь мне спать своими песнями, когда пьёшь.       – Вчера пела Юци, – возразил парень.       – Она просто чокнутая.       – Эй! – Юци толкнула её под рёбра. – Следи за языком, волчонок.       – Поверь, это самое милое из того, что я о тебе думаю, – огрызнулась Шухуа, но Соён не услышала в её голосе злобы. Она покусывала их так, как делали щенки, – игриво, требуя внимания. – Поешь, чтобы стало легче, Ван. Ему нужно больше сахара.       – Сейчас принесу.       Соён не понимала, почему делала это, но через несколько секунд после того, как Юци встала, она пошла следом. Стойка раздачи была пуста, и они встали рядом, соприкоснувшись плечами. Пока Юци забирала маленькие картонные мешочки с сахаром, Чон делала вид, что ищет салфетки. Конечно, у них на столе лежали две или три, но… что, если бы она пролила свой кофе прямо на блузку? Разве эти жалкие куски бумаги смогли бы её спасти?       – Мы попали на сходку сектантов? – Тихо спросила рыжеволосая. – Почему все пялятся на нас?       – Волосы твоего друга.       – Они настолько плохо выглядят? Я говорила это придурку, что красить их в туалете на заправке – глупая идея.       – Дело в цвете. Тут не бывает парней с такими волосами.       – О… тогда это ваши проблемы, – пожала плечами Юци. – Мне казалось, ему идёт этот цвет.       – Наверное. Не то, чтобы я разбиралась в мужской красоте.       Соён замерла. Она надеялась, что этот вариант звучал достаточно безопасно. Если Юци разозлилась бы из-за подбора слов, она могла сказать, что просто не так выразилась. Конечно, она имела в виду, что у неё никогда не было парня, и поэтому сказала, что не разбирается в мужской красоте. В этом не было никакого намёка.       Почти…       – Да, я тоже, но мой придурок расстраивается, когда я говорю, что не знаю, симпатичный ли он. Говорить о девушках проще. Например, ты определённо красивая.       – О… ты… ты тоже.       – Я знаю, – улыбнулась Юци. – Но спасибо.       Подмигнув, рыжеволосая направилась к своему столику. Соён на секунду замерла, пытаясь привести в порядок дыхание. Родители не должны были заметить, как изменилось её настроение. Если бы мама узнала на том, что Соён так давно и тщательно прятала в своей душе, то начала бы плакать, заламывая руки. Отец заливался бы алкоголем, закуривая через каждую рюмку, и думал – убить сразу или просто выгнать из дома. Нет, это грозило катастрофой.       – Странные люди, – прошептала мама, когда Чон вернулась за столик. – Ты знаешь их?       – Один раз видела в магазине и пару раз в школе.       – Надо встретиться с их родителями.       За спиной раздался тихий вздох.       – Я отвратителен, – слабо прошептал парень.       – Ты красавчик, придурок, – ответила Юци, касаясь его руки. – Даже когда умираешь от похмелья.

***

      Велосипед слегка трясло, когда Соён въехала на песчаную гряду. Море было таким же, как и пару дней назад, – тёмно-синим, переходящим в чёрное, и тихим, как и всегда перед бурей. Серые тучи на горизонте собирались в огромный ковёр, готовящий покрыть всю поверхность неба. Поднимался прохладный ветер.       Чон нравилось представлять, как волны расступаются, и из глубины появляется всемогущее, равнодушное ко всему существо. Сперва голова со щупальцами, затем гуманоидное тело, с которого стекает, растворяясь в солёной воде, слизь. Конечно, Тилламук не Р’льех, но, возможно, Ктулху всё-таки окажется достаточно добр, что стереть этот город в порошок так же, как и все остальные.       По крайней мере, Соён хотелось в это верить.       – Держись крепче, волчонок! – Раздался позади знакомый голос.       Юци ехала по обочине дороги, смеясь так громко и искренне, что Соён самой захотелось улыбаться. Шухуа стояла на багажнике велосипеда, держась за плечи.       – Ты такой придурок, Юци.       – Да, но я твой придурок.       – К сожалению. Вы с Ваном придурки, рядом с которыми мне придётся провести жизнь.