Братья до гроба

      Когда-нибудь это должно было произойти. Он должен был столкнуться с кем-то из своих знакомых, ведь сколько бы ни скитался по соседним городам и губерниям, что-то неизбежно продолжало тянуть обратно, на родные и близкие сердцу земли.       Олег лежит под ним, всё ещё придавленный на первый взгляд утончённой и элегантной, но нечеловечески сильной ладонью к тянущей сыростью земле. Эта сила даже не давит, а подавляет. Так можно описать «тяжёлую» руку, которую спокойно кладёшь на плечо, а оно опускается от налегающей увесистости. Мама всегда называла его ладони руками пианиста, но никак не охотника при всех исходных умениях и прирождённой приспособленности уверенно перерубать вампирские шеи даже простым топором.       Грудная клетка судорожно пытается вобрать больше воздуха, глаза всё также расширены то ли в ужасе, то ли в удивлении, Олег почти не моргает и пытается поверить в увиденное, а Саша точно также не может оторвать взгляд от младшего брата. Повзрослевший, возмужавший, но всё ещё недостаточно опытный для одиночной охоты. Как родители вообще дали своё дозволение на это? Не отправили с ним кого-то старшего в напарники, ведь на месте Саши, оказавшегося волшебным образом в этой самой подворотне и в этот самый момент, мог быть другой вампир, который бы не сомневался ни единой доли секунды перед тем как вгрызться клыками в шею с привлекательно пульсирующей и зазывающей кровью или сжать пальцы на той же шее до глухого хруста костей. Ожидать второй засады нет смысла – теперь внимание Саши обострено до предела, и он бы сразу уловил рядом третьего человека, но в ушах продолжает стучать только два сердца: одно спокойно и медленно, а второе загнанно и бешено.       – Живой? – звучит потерянно и до одури наивно, как будто барчонок, выращенный в благодати и достатке, впервые сталкивается с неприглядными бедняцкими улицами, по-детски хлопает глазками и не может осознать суть происходящего. Голос хриплый, чуть подрагивающий и тихий – Саша бы не расслышал вопроса из-за набирающего силу дождя, не обладай он чётким слухом. – Мы похоронили тебя пятнадцать лет назад, а ты... – с каждым произнесённым словом удивление сменяется принятием, брови всё больше и больше опускаются вниз, к переносице, создавая полузадумчивое и скорее хмурое выражение лица. За многозначительную паузу Саша перебирает в голове несколько вариантов возможного и более логичного её завершения. Хочется верить в «...а ты здесь, живой, я всегда знал, что ты не мог так просто и неизысканно умереть в той трущобе», только больше этих слов напрашиваются резкие и убивающие даже крохи воодушевления, зародившегося в груди. Например: «...а ты превратился в чудовище, которых нужно перерезать, как старых и уже бесполезных курей», «...а ты стал тем, кто убивает людей», «...а ты стал тем, кого я поклялся безжалостно убивать».       Это логично, очевидно и несомненно. Саша до сих пор так думает, хоть и продолжает жить даже в таком неприглядном облике: бледный, мрачный, внушающий угрозу и первобытный страх. Порождение древней грязи, смерти и ночи, наследник не родового предназначения, а сокрушительной силы, которую непременно нужно устранить. Невозможно думать по-другому, даже если очень хочется. Просто нельзя, видя обескровленные тела с самых ранних лет и слыша истории о героической, но мучительной смерти своих предшественников вместо сказок на ночь.       Не об этом он должен сейчас думать. Нужно немедленно принимать решение и не мяться в сомнениях, ведь иначе повернуть время вспять станет невыполнимой задачей, сопоставимой с вычерпыванию моря чайной ложкой. Единственно верная идея приходит почти сразу же, стоит Саше только абстрагироваться от душевных мук и переживаний: нужно укусить Олега. Как только очнётся, то сразу забудет об их встрече, будто её и никогда не было. Саша не восстал из мёртвых, не прокололся ввиду неосторожности и обманчивого ощущения полноценного владения ситуацией, Олег никого не видел и потерял сознание от усталости и напряжения.       «Да, прямо в подворотне, будучи на охоте, прямиком рядом с ещё одним человеком, у которого он наверняка проверит шею на наличие укуса» - проносится здравая мысль в голове, реакцией на которую служат поджавшиеся от неудачи губы. Как же всё не вовремя, не к месту, неудачно!       – Я так и не поверил, что ты мёртв, – откуда-то снизу прерывает мельтешащие в голове идеи Олег, повторно выбивает почву из-под ног и несмело улыбается, совсем другим взглядом рассматривая Сашу. Скользит по лицу цепким, в то же время будто бы нежным взором, и столько в нём чёртовой удовлетворённости, что отвлечься от ответного зрительного изучения невозможно. – Даже после слёз матери, седых волосков на голове отца и постоянного траура я знал, что ты где-то есть. Чувствовал тебя, Саш. У меня ничего не рухнуло, когда Костя принёс твой окровавленный кинжал, – в брате столько уверенности, что её количеству можно позавидовать. От неё горло сжимает тисками и томно душит опустившееся на плечи отчаяние. Саша столько лет мечтал об этой встрече, но каждый раз себя одёргивал и не позволял развивать грёзы дальше, чтобы в один из дней не сорваться и не понестись к отчему дому на краю деревни близ центра губернии, не перехватить недоумённого брата около ворот и сжать до боли в тогда ещё хрупком мальчишечьем теле. Поцеловать маму, обнять отца – нельзя. Этот запрет страшнее любого императорского указа, ужаснее любой пытки и самой мучительной смерти, потому что тепло его точно не примут, а сейчас Олег говорит ему подобное. Он точно в бреду, просто слишком сильно ошеломлён, чтобы трезво рассуждать и принимать факты. Саша удручённо качает головой и пересиливает все свои желания в угоду хотя бы терпимому будущему. Заставляет себя убрать руку, переместиться к Олегу прямо, чтобы не смотреть на него вверх тормашками из-за использованного ранее приёма, и наклоняется сверху, заслоняя собой от части холодных дождевых капель и мрачного ночного неба.       – Прости, Олеж, но тебе не стоит помнить о нашей встрече. Я заставлю тебя о ней забыть для нашего общего блага, – пусть он звучит слишком высокопарно, пусть брат сопротивляется, но никому из них не нужно разочарование, с которым обязательно столкнётся его семья. Любому охотнику будет тяжело узнать и смириться с тем, что его сын не погиб героем при выполнении зачистки, а стал кровопийцей и упырём, опозорил род своей слабостью и гибкостью перед обстоятельствами. Даже если Олег не согласен, ему будет тяжело жить в конфликте с родителями, а раскола в семье Саша хочет в последнюю очередь. Он ведь даже не знает об их взаимоотношениях после своего исчезновения, не пытается разнюхивать и выведать об их положении. Не потому, что неинтересно, а потому что опасно. Охотники всегда чутки и насторожены, постоянно придают значение мелочам, поскольку риск слишком высок, а копать могут лишь враги. К тому же, у кого Саша может спросить? Все деревенские его отлично знают в лицо, и это с учётом того, что за последние, как уточнил брат, пятнадцать лет он не изменился ни на одну морщинку. Застрял в возрасте «слегка за двадцать» и уже никогда из него не выкарабкается, не увидит себя зрелым или старым – ничего из прелестей человеческой жизни, которые явно не кажется таковыми до тех пор, пока не потеряешь их.       Саша ласково оглаживает лицо Олега холодными пальцами, убирает налипшие на лицо пряди волос и стирает несколько капель одним нежным движением. Позволяет себе оттянуть момент претворения плана в жизнь и насладиться ничтожно короткими мгновениями рядом с до боли родным человеком. Хоть сколько лет пройдёт, а в его случае – веков, любовь внутри не заглушит ни низкая температура тела, ни молчащее сердце.       Какая у брата, должно быть, одурманевающе сладкая кровь. Не такая, как у случайных гуляк, которых Саша вынужден испивать из-за пожирающего изнутри голода. Родная кровь, будоражащая, насыщающая и божественно вкусная, по-другому и быть не может. Глаза наверняка вспыхивают красным в предвкушении и непреодолимом желании убедиться в собственных фантазиях по поводу вкуса крови. Саша представляет, как вздрогнет, когда почувствует первые капли на языке, тщательно распробует и посмакует, собирая всё до последней толики с внутренней стороны щёк, зубов и губ. Клыки уже нетерпеливо режут нёбо, впиваются острыми кончиками в дёсна и расцарапывают их до слабого привкуса собственной, безвкусной и пресной крови, едва ли выделяющейся в слюну от мгновенного заживления ран.       – В смысле? – на лицо Олега снова возвращаются непонимание и хмурость, он слегка отодвигает голову и пытается выловить с лица брата эмоции, которые могут быстрее донести до него суть происходящего, но вскоре всё становится понятным и даже слишком очевидным. Случается это ровно в тот момент, когда Саша прерывает их зрительный контакт и склоняется ниже, подбираясь губами к ничем не защищённой шее.       – Эй, ты чего? Совсем спятил?! – Олег дёргается под ним, прижимает ухо к плечу как можно теснее, чтобы спрятаться от надвигающейся опасности. Понимает умом, что брат никогда ему не навредит, но не может сопротивляться охватившей целиком и полностью панике. – В смысле забуду? Я не хочу. Саш, да отвали ты, Саш! – попытки пресечь брата выглядят жалко и провально – тот просто сжимает в кулаке его волосы и насильно тянет в сторону, чтобы открыть доступ к наиболее благоприятному для укуса месту, тем временем второй перехватывая оба его запястья и удерживая их подальше, на расстоянии их вытянутых рук.       Дыхание сбивается от бессмысленной возни, Саша чувствует его тепло своей щекой, когда склоняется достаточно близко для того, чтобы провести носом по нежной коже шеи, заодно убрав в сторону несколько перекрывающих доступ волос. Слюны вырабатывается так много, что её приходится сглотнуть. Клыки проходятся по тёплой коже, едва ощутимо царапая её и будто играясь, как с жертвой, но на самом деле Саше всё равно сложно решиться на подобное даже при абсолютной уверенности в благоприятности этого варианта.       Он приоткрывает рот и тут же закрывает его, морщится, тянет и мнётся. Заткнуть бы младшего брата, чтобы не слышать этой требовательной мольбы, да только третьей руки в наличии нет.       – Ты же не чудовище, чтобы вот так поступать со мной, – в утверждении отчётливо слышатся нотки вопроса, от которых Саша парализовано останавливается, когда уже вроде наскрёб в себе сил и уверенности. Это удар под дых, Олег умело заряжает кулаком в самое слабое место и давит сверху надеждой на то, что всё может быть по-другому. Совсем не так, как придумывает себе Саша, а почти как раньше, в далёком прошлом. Олег что, не считает его монстром? Не нападает не из-за шокового состояния, а из-за веры в Сашины убеждения?       Нет. Он не должен так поступать. С кем угодно, но только не с родным братом, который беспомощно лежит под ним и светится надеждой. Верит, что к его словам прислушаются, и Саша обессиленно утыкается лбом в его плечо, прекращая стискивать запястья ладонью. Глубоко вздыхает и побеждённо стонет, признавая за собой поражение, но продолжая корить себя за отсутствие смелости и решимости. Не смог. Сквозь отчаяние и шаткое смирение он чувствует, как освободившаяся ладонь брата утешающе зарывается пятернёй в его волосы, и расслабляется, всем весом наваливаясь на Олега. Не получилось.