Пошёл вон с моей крыши!

      День не задался с самого начала и казался практически бесконечным. Впрочем, в освещенном лишь крупными звёздами Средиземье сутки таковыми и были: только на Западе далёкое зарево меняло цвет с желтоватого на серебристый.       Саурон не пытался называть добрым утро, когда подсвеченное первыми лучами Телпериона небо застало его верхом далеко за стенами Утумно. Даже муштра помешанного на дисциплине Ауле не предполагала подъёма в такую рань. Не то, чтобы майяр сон был так же важен, как квенди, но помогал перезагрузить голову. И Майрон ловил себя на том, что чёткие границы дня и ночи казались ему не самым дурным изобретением вычурного Валинора. Что в ровном свете Ормала и Иллуина, что в вечной ночи теперешнего Средиземья не было никаких напоминаний о необходимости ложиться вовремя.              Учебные бои у гарнизона орков шли из рук вон плохо. Увы! Даже желание набить морду ближнему своему не давало этому сброду достаточной мотивации выучить, наконец, разные варианты строя. Добиваясь от них хоть какого-то толка, приходилось непрестанно орать с высоты смотровой башни и своего авторитета. Майрона это совершенно не устраивало. От отрядов требовалось выполнение приказов по первому слову – вне зависимости от того, стоял ли кто-то у них над душой. Поиграв в гляделки с равнодушными звёздами, майя устало вздохнул. И ровным голосом пообещал познакомить с подвалами Утумно всех сотников, отряды которых в следующий раз перепутают "карэ" и "черепаху". А вместе с ними – и обеспечивших командирам такую экскурсию рядовых.       Закончив учения на этой радостной ноте, Саурон помчался обратно в крепость, чтобы проконтролировать производство оружия… и войти в одну из кузниц за секунду до того, как дерущиеся орки налетели на майя, вывозившего из печи гигантский тигель. В один миг всё пришло в суматошное, безумное движение. Смешались в одно целое раскалённый металл, текущий по проходу между столами, запах горящих дерева, кожи и плоти, крики несчастных эльфов-рабов, прикованных к своим рабочим местам, силуэты и визг мечущихся в панике орков… Мысленно выругавшись, Майрон начал творить Слова Силы, сосредоточением воли удерживая жидкую смерть в уже захваченных ею границах. Тело-fana, не нарушающее обычно законов вещества Арды, мгновенно сгорело бы от такого контакта. А вот fea могло тлеть заживо так долго, насколько хватало воли.       Своей выдержкой Майрон почти гордился. Кое-как убедив себя в том, что боль – не настоящая, ему удалось продержаться ту вечность, за которую остывающий металл всё-таки потерял текучесть. И даже не свалиться с ног. Не закричать. Не хватило рыжего майя только на то, чтобы не согнуться в три погибели, стараясь отдышаться после этой пытки. И он был по-своему счастлив, что часть попавших под удар эльдар и орков – с сожженными до бёдер ногами и обугленной кожей – были ещё в состоянии орать. В тишине его истошный кашель звенел бы в ушах совсем невыносимо.       Впрочем, все вокруг, включая ответственного за кузницу майя, тактично притворялись оглохшими и слепыми. Непростой разговор о том, почему в их вотчине бардак, а его последствия разгребает один из главных помощников Мелькора, был ещё впереди.              После таких приключений хотелось разве что спуститься в пыточные и дать волю чувствам. Саурон поежился от гуляющего по коридору сквозняка – рубашку на нём можно было выжимать – и медленно побрёл к своим покоям. Его методы были основаны на чётко выверенной грани между болью и надеждой на избавление от неё, а в таком состоянии с майя сталось бы ошибиться. Майрон считал, что не пал пока ещё так низко, чтобы бесцельно срывать злость на беззащитных рабах. К тому же, к вечеру нужно было закончить чертежи ворот для нового форпоста – Ангамандо, Железной Темницы...       За два часа работы, разбрызгивая по бумаге густые капли, в подрагивающих пальцах сломались три пера. Три раза майя начинал сначала. На четвёртый неаккуратно тронутая чернильница покатилась по столу, пачкая любимым цветом Мелькора даже те схемы, что были уже готовы.       Когда залетевшая в открытое окно летучая мышь передала от вала записку с просьбой прихватить на вечерний совет все готовые планы для стройки, Майрон даже не удивился.                            Как ни странно, перечертить всё нужное начисто и не опоздать на совет удалось. Что ещё удивительнее, само собрание тоже прошло гладко. Мелькор был внимателен к деталям, и Майрон порадовался, что нашел в себе силы не оставить их вперемешку с невнятными кляксами. Лангон подал пару полезных идей. Готмог и его товарищи прожигали Майрона почему-то насмешливыми и одновременно злющими взглядами. С самого начала они были не согласны с ним по поводу стратегического расположения главных врат, но аргументы Саурона показались Мелькору весомее. В общем, вала отпустил всех восвояси, а ничего дурного так и не произошло. Видать, госпожа удача наконец-то повернулась к Майрону лицом...       – Гортхауэр, останься.       … и плюнула прямо в лоб.       Ослушаться прямого приказа при свидетелях было нельзя, как бы майя ни мечтал вылететь в коридор впереди всех. Спины уходящих товарищей по командованию Саурон проводил взглядом с почти осязаемым напряжением. Мелькор мог пожелать остаться с ним наедине только в двух случаях. Во-первых, чтобы устроить выволочку за какое-нибудь из последних злоключений. Про вторую причину майя старался не думать. Готмог на прощание подарил ему торжествующий взгляд: за неудачами Майрона он следил с удивительным интересом и о сегодняшних наверняка уже знал.              Хлопок створчатой двери переговорного зала окончательно делит время на "до" и "после".              Мелькор расслабленно сидит за огромным столом с разложенными на нём трёхметровыми картами – тоже работы Майрона – и вчитывается в листы чертежей. Саурон сжимает ладонями спинку своего стула, неосознанно ей заслоняясь. Лицо повелителя невозмутимо спокойно. Как ни пытается Майрон углядеть на нём хоть намёк на то, что его ждёт, намерения вала остаются тайной.       Длинные пальцы Мелькора ловко перебирают разбросанные страницы. Его волосы черной волной спадают на плечи – небрежно, и тем не менее изящно. Весь его наряд такой же: простой, но подобранный со вкусом. Каждый раз Майрон дивится умению вала создать впечатление аристократичности буквально на пустом месте. Мелькор говорит, смотрит и двигается так, что окружающих не отпускает исходящее от него ощущение надёжно укрытой, но оттого не менее смертельной мощи. Так прегражденная плотиной река мирно несёт свои воды – на горе всем, на кого этот поток, буде отпущен, обрушится разом.       Майя втягивает носом воздух, вспоминая битвы за изменение Арды. Мелькор один низвергал горы, над которыми Валар и майяр работали вместе – и по своему разумению воздвигал их снова. Тем удивительнее было услышать однажды от этого вала, что он был бы рад видеть в Майроне помощника. И тем бесполезнее были попытки спрятаться от этой мысли за рабочей рутиной. Мелькор приносил в мир такие идеи, которые ни у Ауле, ни у Манве никогда не достало бы фантазии, сил и смелости воплотить. Это не могло не завораживать.       – Слышал о твоём подвиге в кузнице, – наконец, говорит вала, оторвав взгляд от бумаг. – Здорово.       Открытая, расслабленная улыбка Мелькора чаще прячет настоящие чувства вала, чем выражает их. И всё же что-то подсказывает майя, что головомойка откладывается. А значит… лучше всё-таки напроситься на неё самому. К тому же, Саурон считает, что и вправду заслужил небольшой нагоняй.       – Подвигом было бы организовать этих дуралеев так, чтобы подобное вообще не случалось, – пожимает он плечами с искренней досадой. – А это – издержки того, что я не справился до сих пор.       Мелькор лишь усмехается. Откладывает чертежи в сторону и подпирает подбородок сложенными в раскрытый замок ладонями. В его глубоких серых глазах майя улавливает изучающее любопытство.       – Ты спас мне половину этой кузницы, – изгибает вала аккуратную линию брови.       – И позволил залить жидкой сталью вторую, – остаётся при своём Саурон. Чувствует вновь проступающую дрожь в пальцах и сильнее сжимает спинку кресла, стремясь скрыть усталость.       – Майрон, ты не можешь контролировать всё.       О, в этом Мелькор прав в полной мере. За любопытством в его глазах проглядывает чувство, которое и льстит Саурону, и отталкивает одновременно. Которого майя, будь на то его воля, предпочёл бы не видеть. Среди всех вещей, которых в поведении повелителя он не может понять, эта всегда была самой странной. Майрон знает, что для квенди связь хроар – это способ принести в Эа новую жизнь. Знает, что Темные эльфы проводят так время среди друзей и не парятся об их количестве и поле. А орки, напротив, превращают процесс то в способ унизить, то в извращённую пытку. Но зачем такая близость понадобилась величайшему Вала в Арде, Саурон не понимает. И – будь ответ ближе хоть к темным эльдар, хоть к оркам – не может взять в толк, чем внимание Мелькора заслужил он.       Когда повелитель поднимается из-за стола и подходит к майя ближе, тот сжимает лакированное дерево до побелевших костяшек. В голове настойчиво вертится образ "мышь перед удавом". Мысль эта Майрону категорически не нравится, и только это заставляет его стоять ровно, выдерживая Мелькоров взгляд. Это совсем не похоже на недавнюю связь с раскаленным металом, но сейчас майя не может решить, что легче. Мелькор давит волей играючи, слегка – у него же едва получается не шататься.       Последним усилием Саурон заставляет себя не вздрогнуть, когда прохладные пальцы вала накрывают его ладони. И вдруг давление исчезает. Мелькор с усмешкой оглядывает ученика, довольный непонятно чем. Неровно улыбается, когда Майрон медленно, но уверенно вытягивает свои ладони из-под его.       – Я не всесилен, – наконец совладав с голосом, соглашается майя, – но настроить всё так, чтобы некоторое время оно работало без моего контроля – думаю, что могу. Повелитель, если это всё, то я очень хотел бы идти.       Саурон произносит эту просьбу спокойно, хоть и готовится услышать в ответ гомерический хохот. Однако вала ещё ни разу не приставал так нагло, заставляя остаться будто по делу, – и редко отрывал от срочной работы. Вся надежда теперь только на это.       Мелькор не заливается звонким смехом, но видно, что сказанное его изрядно забавляет.       – Тебя настолько ждут в волчарне? – насмешливо поднимает он бровь. Фыркает, когда получает в ответ сдержанный кивок. – Майрон, я бы даже отпустил тебя. Но как ты собираешься командовать орками с таким лицом?       Майя смотрит на повелителя в недоумении, пока тот, картинно закатив глаза, не кивает ему за спину. Недоверчиво обернувшись к застеклённому стеллажу со свитками, Саурон мысленно стонет. На щеке, скулах и лбу красуются чёрные полосы, неестественно яркие на светлой коже. Понятно теперь, почему всё собрание балроги так подхихикивали!       Со вздохом Майрон пытается отскрести безобразие ногтем. Чернила оттираться отказываются: качественные, чтоб их!       Мелькор подходит совсем неслышно и крепкими объятиями прижимает руки не успевшего чертыхнуться ученика к его же бокам. Облизывает натянутый на большой палец рукав и, глядя в отражение, принимается оттирать пятно на скуле помощника. Предупреждающе сдавливает Саурона до хруста в рёбрах, стоит тому только подумать об обращении во что-нибудь более вёрткое. Приходится вырываться, как есть.       Не то, чтобы у майя были на это шансы. В конечном итоге получается только развернуться к повелителю лицом и упереться ладонями в его плечи. Однако, судя по слегка скучающему вздоху, Мелькор сам позволил так сделать. В следующий же миг Майрон чувствует железную хватку ладони у своего затылка и упирающуюся в копчик жёсткую грань стола. Мелькор заставляет посмотреть себе в глаза, за волосы разворачивая голову майя. Его лицо на удивление серьёзно, с едва заметной тенью раздражения. Саурон отвечает таким взглядом, что впору кипятить под ним воду – и всё же считает ниже своего достоинства шипеть: "Какого рауга ты творишь?!" – вслух. В конце концов, он прекрасно знает ответ, и от облечения его в слова легче не станет.       – Тебе ли здесь клокотать от ярости, рыжик? – осаживает Мелькор, вжимая помощника сильнее в стол. – Ты хотел выговор? Что ж, получай.       То, насколько точно Мелькор прочёл его недавнее замешательство, в любом другом случае смутило бы Саурона. Но сейчас на первый план выходит другая мысль: Мелькор прекрасно видит, что именно происходящего теперь майя надеялся избежать. Кроме того, Майрон никак не может понять, почему за неподобающий вид прилетает ему, а не заявившимся, как обычно, в одних штанах балрогам.       – С каких пор вот это называется выговором?! – шипит Саурон в лицо повелителя, не оставляя попыток его оттолкнуть.       – С тех же, с которых слово "отдых" означает четырехчасовой сон и очередные сутки ударной работы, – огорошивает Мелькор, которому упрямство помощника начинает надоедать. – Я отправил тебя отдыхать. В приказном порядке. Два дня назад. И?       Истинная причина недовольства вала выбивает Саурона из равновесия.       – И я выполнил приказ, после чего вернулся ко всем прочим! – выдаёт он ещё злее, чем раньше.       "Ты не можешь наказывать меня за то, что я делаю свою работу".       "Тем более, так".       "Нет!"       Майя уверен, что ворох подобных мыслей не покидает его головы, но даже не пытается прятать во взгляде чувство нарушенной справедливости. Мелькор находит его там.        – Майрон, уймись, – вздыхает он, немного смягчившись, и отпускает рыжие пряди. – Поверь, я очень ценю твой вклад в работу крепости. И не хочу, чтобы ты сгорел, как спичка. Усталость рождает ошибки. Посмотри сам! Тебя хватило на выволочку оркам, на жидкую сталь, на мой взгляд, но что дальше? У тебя дрожат руки. Ты вынужден переделывать чертежи, перепачкав их чернилами – и уже не замечаешь, что лицо тоже. Ты боишься работать в пыточных, потому что не веришь глазам, рукам и самоконтролю. Однажды ты можешь не справиться и с волками. Майрон, если ты не доверяешь себе – как могу на тебя полагаться я?       В любой другой ситуации такая отповедь наверняка остудила бы Сауронов гнев. Нельзя не признать, что в этих словах Мелькор прав по всем пунктам. Но…       – И поэтому ты упираешься мне бедром между ног? – поднимает бровь майя, не ослабляя упора рук.       Облокотившись на его ладони сильнее, Мелькор грозится повалить помощника на стол, заставляя всё-таки бросить одну из них за спину. В одном Майрон с повелителем полностью согласен: дрожащие мышцы действительно никуда не годятся. Он зло сжимает зубы, кляня fana за эту усталость. Плевать. Выдержал этот день – заставит себя и сейчас не дать слабину.       – Ты не умеешь отдыхать ни сам, ни по приказу. Если мне придётся в этом тебя контролировать, то мы будем делать это так, как нравится мне.       Меньше всего хочется слышать от Мелькора такие слова, сказанные настолько безапелляционным тоном. Не то, чтобы Саурон всегда был против телесной близости – скорее, просто не любил действий, смысла которых не понимал. Но сейчас потакать желанием повелителя не осталось ни физических, ни эмоциональных сил. Рука вала тянется к застёжкам плаща Майрона, и майя поспешно перехватывает его запястье.       – Мелькор, я тебя понял! Ладно! Только не надо мне помогать: я в состоянии пойти и расслабиться самостоятельно.       Вала лишь усмехается, ловко высвобождая из петли очередную пуговицу.       – Да ну? И что же ты сделаешь: поспишь ещё пару часов?       Майя должен признать, что вопрос выбивает его из колеи. Ему действительно больше всего хочется упасть лицом в матрац и не подниматься какое-то время. Может быть, даже тихо поорать в него на одной ноте. Но что он собирается делать потом? Рисовать – эскизы очередных кинжалов, карты, чертежи? Ковать? Ездить верхом – приучать к волкам молодых лошадей? Или возиться с самими волками? Что бы ему ни нравилось, всё так или иначе относилось к работе.       – Отдых – это не безделье, а смена деятельности, – озвучивает он единственное, что вытекает из этого наблюдения и в теории может убедить Мелькора.       В теории.       – Вот сейчас деятельность и сменишь.       Тяжёлое тепло плаща покидает плечи. Майрон чувствует себя крысой, загнанной в угол крупным терьером: способной дорого продать свою жизнь, но всё равно обречённой. В чём-то такой крысе Саурон даже завидует: ей потом не работать с этой собакой, так что в своей последней ярости она может использовать зубы и когти на всю катушку. Разогнанный всплеском адреналина мозг подсказывает массу способов ударить вала: потянувшись к завязкам, он открылся и наверняка пропустит кулак под дых, на столе рядом с ладонью стоит массивная чернильница – ей можно бить в висок… Майя отметает эти способы один за другим. Едва ли ему когда-нибудь хватит злости приложить повелителя в полную силу. Это безумие.       Мелькор ослабляет шнуровку ворота у рубахи майя – единственной, по весеннему времени, – но, в отличие от плаща, она надевается через голову. Саурон оставляет попытки отпихнуть повелителя и крепко обнимает себя руками, чтобы у вала не получилось её стянуть.       "Молодец, Майрон, – мелькает в голове язвительная мысль. – Вот и всё, что тебе остаётся. Что дальше – сопротивление через бездействие?"       Мелькор лишь улыбается. Он задирает тело рубашки так высоко над головой майя, как может, после чего связывает края подола. Дезориентированный на секунду, Саурон чувствует, как Мелькор подсаживает его выше на стол, затем толчок в грудь – и он касается лопатками карт. Запоздало вертится, силясь раздвинуть подол рубашки руками достаточно широко, чтобы узел развязался. Но Мелькор явно знал своё дело.       – Значит, будешь иметь прямо так, с мешком на голове? Как орк – случайную жертву? – глухо интересуется майя из-под плотной ткани цвета охры. И он хотел бы, чтобы это звучало обидно, только голос предательски срывается в середине.       – Могу и как орк, но тебе не понравится, – слышит Майрон в ответ смешок владыки и даже без зрения видит его ухмылку. – А пока что у меня в планах получить – и доставить тебе – удовольствие. Хочешь кутаться в эту тряпку – кто я такой, чтобы тебе мешать?       Сообразить достаточно едкий ответ Саурон не успевает. Мелькор прижимает сложенные под рубахой руки Майрона к его голове, и кожи на груди неожиданно касается широкий язык. Майя дёргается что есть мочи, но повелитель явно был готов его удержать. Он мажет языком по солоноватым от пота ключицам, время от времени болезненно прикусывает на них тонкую кожу, и постепенно теплые губы переходят на сосок. Майрон старается если не вывернуться, то хоть извернуться – и на соске сжимаются уже зубы.              Свободной рукой Мелькор с нажимом гладит его по груди и бокам, время от времени спускаясь к животу. Майрон готов уже снять рубаху только ради того, чтобы эти прикосновения перестали быть неожиданностью. Однако теперь, без возможности вытянуть руки, выпутаться из неё самому довольно проблематично. Дурацкая, всё-таки, была идея…       – Помочь? – участливо спрашивает Мелькор, двусмысленно поддевая пальцами пояс штанов майя. Саурон закусывает язык, по привычке зажмурившись. Он не хочет того, что происходит, и оно не должно ему нравиться. Но fana реагирует так, как отвечало бы на подобные прикосновения любое тело из плоти и крови. Вала добивается этого целенаправленно. И не может не видеть успеха.       Краем сознания Майрон замечает, что к шороху шнурков на его ширинке на грани слышимости примешивается ещё один звук. Что-то такое, что должно его настораживать. Но Мелькор не даёт времени на раздумья, обхватывая полувставший член майя ладонью. В отсутствии зрения всё чувствуется острее, и Саурон резко втягивает носом воздух. После чего так же шумно выдыхает и пытается закрыться от повелителя коленом, второй ногой отчаянно пиная под колено уже его.       И тут решение проблемы отзывающегося когда не надо тела приходит, откуда не ждали. Тихий смешок Мелькора перебивает звук открывающейся двери. Сердце майя падает куда-то в пятки: меньше всего хочется, чтобы у его незавидного положения появились свидетели. Майя не видит вошедшего и слегка выдыхает, поняв, что его лица тот не сможет разглядеть тоже. Однако надежда остаётся зыбкой: что, если незваному гостю знакомы его жёлтая рубаха и свалившийся под ноги плащ?       – Э-э, кажется, я не вовремя, – раздаётся весьма обескураженный голос. Саурону хочется срочно приложиться обо что-нибудь головой. Это Готмог. Готмог, который точно узнает его по одежде.       В панике майя вырывается ещё раз, но ладонь Мелькора по-прежнему удерживает его руки.       И майя осеняет ещё одно.       Мелькор не останавливается.       На фоне оплетающего сознание страха Саурон не заметил, в какой момент вала убрал руку из его штанов, но эта мысль застаёт пальцы повелителя на его соске. На втором. Майя вздрагивает: только дурак не заметил бы припухший от укусов первый, и только слепой – яркие метки на ключицах. Готмог ни слепым, ни дураком не был.       – Чего хотел-то? – коротко, но беззлобно спрашивает Мелькор. И проводит раскрытой ладонью от груди помощника до живота. Майя захлёбывается яростью.       – Отпусти меня! – взрывается он и со всей силы бьёт бедром туда, где, по его прикидкам, у повелителя должна быть печень. Однако на вала это не производит впечатления – только рука ещё сильнее вжимает в стол его предплечья.       – Я новую схему расположения войск забыл, – глухо признаётся балрог.       Рассудив, что с рубашкой по-любому придётся попрощаться, майя прожигает её ладонью.       – Так забирай уже, – делает какой-то жест свободной рукой Мелькор и возвращает её, чтобы снова поддеть сосок Майрона ногтем. Усмехается, встретившись со взглядом одного его глаза сквозь медленно растущую дыру в ткани, – и Саурон чувствует, как воля вала снова давит на него.       "Спокойно, рыжик", – слышит он мысленный приказ повелителя, который сопровождает навалившуюся сверху неподъемную силу. Не дернуться. Не пошевельнуться. Ладонь вала мягко накрывает разукрасившие ключицы следы укусов. Обескураженный и слегка презрительный взгляд Готмога, проходящего мимо за спиной Мелькора, становится последней каплей.       – Повелитель, я сказал "нет"! – выкрикивает майя, кое-как набрав в лёгкие воздуха.              И распадается россыпью тлеющих углей.       Окна закрыты, но бесплотному духу никакое стекло не преграда. Мелькор провожает сноп ярких искр взглядом и какое-то время разглядывает вмиг почерневший от копоти витраж.       От этого созерцания его отвлекает боль в руке – и он поспешно смахивает угли остатками рубашки на каменный пол. Не сказать, чтобы такое соседство пошло пропитанной воском ткани карт на пользу. И всё же это был относительно безопасный для них исход: Майрон мог бросить своё fana и в языках полноценного пламени.       – Вот скажи, – устало оборачивается Мелькор на застывшего соляным столбом Готмога, – какими раугами тебя принесло?                                                 Каменные ступени сменяют одна другую, всё никак не кончаясь. Факелы с полумагическим пламенем чадят в железных держателях на стенах закрученного коридора. Один, другой, третий, пятый, сто пятый… Смена пятен света и тьмы подстраивается под ритм дыхания, ритм движения ног: в-вверх, в-вверх…       Как же этот выскочка действует на нервы! Можно сказать, даже бесит. Раньше Готмог терпеть его не мог, потому что не понимал, с чего Мелькор так прислушивается к мнению рыжего. Третьего дня причина прояснилась, но не в лучшую сторону. Если раньше была надежда на разумные аргументы, то теперь Готмог знает, что по части убеждения Мелькора у Гортхауэра – огромная фора.       И всё бы ничего, если бы этот кузнец занимался тем, для чего предназначен. Майя творил артефакты огромной силы, огненное оружие балрогов – в их числе, и вопросов к его мастерству у Готмога не было. Но нет ведь! Рыжий умник в каждой бочке оказался затычкой. Развёл этих своих блохастых, открыв себе путь в вопросы войны. Получил за успехи с волками командование над частью орков… и, зараза эдакая, за пару лет добился от них лучших результатов, чем Готмог – за десятилетие! На бесконечные во время собраний прямые вопросы о том, как же этому волчьему сыну удалось сплотить такой сброд, Гортхауэр лишь туманно улыбался и отвечал, будто разбирается в их fear. У него на всё один ответ: умное лицо и "Психология"! Раньше Готмог посмеивался над злыми от бессилия россказнями рабов, будто бы Саурон так в этом хорош, потому что вывел орков не из квенди, а наплодил вместе с Мелькором, когда был ему женой. Теперь – Готмог не был так уверен. Эльфов эти двое действительно ломали – и вместе, и по очереди, – но над тем, получались ли орки именно так или как-то по-другому, военачальник всея Утумно свечу не держал.       Что ж, повиновение орков – так или иначе заслуга Гортхауэра. Однако теперь – теперь этот рыжий спорит с ним и в вопросах фортификации! Более того – Мелькор его слушает. Его, а не прожженного в боях начальника балрогов! Хоть Готмог и должен признать, что Саурон при всех своих недостатках совсем не дурак и проиграть такому противнику не стыдно… он не может перестать думать о том, выиграл ли он бы спор, соревнуйся они на равных.              И главное – что вала в нём нашёл? Готмог знает про слабость Мелькора к сообразительным – но ума-то у многих достаточно. Почему теперь, столько лет спустя, именно на этом рыжем выскочке сошёлся свет? Неужели так нравятся кузнечный талант и яркая шкурка?       Тёмные участки коридора время от времени озаряются искрами, прорывающимися в реальность вокруг балрога даже в его приближенной к эльфийскому облику версии fana. Когда легион ступенек в кои-то веки остаётся позади, военачальник Утумно зло толкает скрипучую дверь на верхнюю площадку высоченной башни. Как говорят балроги, у Готмога "конкретно подгорает", а в такие периоды огненный дух предпочитает находиться именно здесь. В крепости не найти лучшего места для раздумий, чем открытая всем ветрам дальняя башня. Готмогу до нервного тика хочется в тишине переварить информацию, которую он предпочёл бы никогда не узнать.       Радует одно: лишившись fana, Гортхауэр не будет мозолить глаза ещё как минимум неделю-другую. Именно столько времени, по прикидкам Готмога, нужно угробить на новое.                            Наконец выбравшись под открытое небо, Готмог полной грудью вдыхает по-весеннему морозный воздух. Весёлый ветер поднимает далеко ввысь сопровождавшие его искорки, играет черными, как базальт, волосами, путая пряди вокруг витых рогов. Горный пейзаж вокруг, как всегда, завораживает своей мощью. На открытых местах жухлая трава слегка серебрится в бледном свете звёзд. В низинах же снег ещё даже не думал таять. На общем темном фоне он нарядно блестит белыми языками. И, во всех смыслах его продолжение, бегут по этим низинам живые, поющие водопадами ручьи – чтобы там, далеко внизу, собраться в перламутровые воды крупных рек. Нет ничего более чуждого для жуткого пламени Удуна, чем холодные и чистые владения Ульмо. И всё же ни за чем другим Готмог не имеет привычки наблюдать так безмятежно и долго – отсюда, с вечно пустующей башни, где никто не застукает…       На этой мысли балрога едва ощутимо и с явным запозданием покалывает чувство чужого присутствия. Выглянув из-за будки с дверью на лестницу, он ищет взглядом источник возмущения. Немудрено, что предчувствие появилось не сразу: Готмог и глазами-то с трудом различает живое существо в этом привидении. Высокий по меркам квенди, невозможно худой, одетый в одни штаны и тонкую рубашку раб упирается костлявыми руками в каменный борт площадки, неподвижно уставившись на север, на трехглавый пик Тангородрим. Готмог дивится, как его ещё ветром не унесло: бледный парень едва не просвечивает – лишь неровно обрезанные, едва закрывающие уши волосы отливают в темноте жизнерадостной рыжиной.       "И как только силенок хватило сюда влезть? – хмыкает про себя Готмог. – Чего ради? Прыгать он, что ли, собрался?"       Про себя отмечая, что в его жизни и так достаточно рыжих проблем, Готмог решает не мешать этому благому делу и прислоняется к стенке лестничной пристройки. Только вот и раб не спешит. Ветер треплет его простую, прожженую тут и там одежду, сидящую мешком и даже не пытающуюся скрывать худобу. Сам же эльф словно прирос к парапету своими синюшными от холода и явно давно не гнущимися конечностями. Рассудив, что если квендо решил кончить свою бренную жизнь переохлаждением, то ждать придётся ещё долго, Готмог всё-таки отваливается от каменной кладки.       – Пшёл вон с моей крыши, – лениво бросает он, медленно направляясь к ограждению. Помедитировать на место, выбранное для постройки форпоста, хочется основательно и в одиночестве.       Приказы лорда балрогов всеми, кроме Мелькора и других высших майяр, выполняются неукоснительно. Однако раб не двигается с места. Если не считать крупной холодной дрожи, он вообще не двигается.       "Точно прирос", – решает Готмог и продолжает с явной угрозой, готовый подкрепить слова делом:       – Пшёл! Ветром уши забило?       Рука огненного майя тянется к плечу нежеланного компаньона. В последний момент прямой, как палка, и в той же степени тощий эльф с неожиданной для полутрупа уверенностью поворачивает к нему голову.       – Я слышу тебя, Готмог, лорд балрогов. Но на эту крышу прав я имею побольше, чем ты. Всё-таки я её архитектор.       Готмог отшатывается, как от летящей навстречу ледяной глыбы. Бледное лицо со впалыми щеками, неестественно острыми скулами и яркими на чересчур светлой коже веснушками почти не узнать, как и едва различимый за шумом ветра голос. Однако ровный, слегка ехидный взгляд серых пронзительных глаз однозначно подтверждает: перед ним именно тот, кого Готмог ожидал встретить меньше всего. Искры сыплются с плеч, спины и длинного хвоста балрога, когда он всё-таки осознаёт происходящее.       Саурон выглядит хреновее некуда. И тем не менее, выглядит. За три дня. Это ж какая должна быть силища, чтобы склепать fana так быстро?! А он ведь и патлы уже отрастил!       – Ну да, ар-рхитектор, – рычит балрог сквозь зубы. – Сам-то сидел в блаженном Альмарене, когда мы корячились здесь, пряча огромную стройку.       Майя без эмоций отворачивается к темным горам на горизонте опять.       – Выходит, Мелькор ценил мои мозги выше, чем способность таскать кирпичи.       Сказанная абсолютно спокойным тоном, эта фраза содержит столько скрытого ехидства, что Готмог едва держит себя в руках.       – Похоже, Мелькор ценит в тебе не только это, – нарочито спокойно пожимает плечами он, но ветер снова относит в сторону сноп красных искр. – Недели не прошло, а твоя задница уже материальна. Боюсь даже представить твои таланты на этом поле, если тебе удалось получить от Мелькора столько сил.       Такие слова не могли не попасть в цель. Гортхауэр должен был вздрогнуть, задетый за живое. Однако дрожащий от холода майя лишь усмехается себе под нос с неожиданно грустной улыбкой.       – Завидуешь, Готмог? – подначивает он, наклонив голову. – Поменяемся?       В разговоре с кем угодно другим балрог посчитал бы последнее предложение сказанным серьёзно. Тем страннее, что в устах Майрона оно звучит абсолютно так же.       – Не суди по себе, Горту, – скалится огненный майя. – Быть военачальником Твердыни лично мне нравится больше, чем правой рукой Мелькора. Он, знаешь ли, правша…       – Был опыт? – поднимает бледную бровь Саурон.       И Готмог понимает, что прокололся. Что в попытке задеть рыжего подставился и не ждал такого вопроса. Что достаточно убедительный ответ не приходит так легко, как если бы был правдой.       – Не всё в жизни стоит пробовать самому, чтобы осознать полнейшую лажу, – усмехается балрог, пытаясь списать заминку на поиск нужных слов.       Гортхауэр пожимает плечами, вновь отворачиваясь в темноту и оставляя Готмога гадать, заметил ли он его замешательство. Балрог опирается руками на парапет, тоже устремляя взгляд на три скалы, резко выделяющиеся на усыпанном звёздами горизонте. Ветер свистит в ушах, треплет волосы майяр и одежду Саурона, болтающуюся на манер флага на жерди. Готмог ловит себя на мысли, что в чём-то Гортхауэр прав. То, что давно наигравшийся в связь с телом Мелькор вдруг снова обретает интерес к этим играм – но не с партнёрами былых дней, а с рыженьким новичком, едва достающим балрогу до подбородка, – неприятно бьёт по самолюбию.       – Не говори никому, – вдруг просит рыжий так тихо, что Готмог едва различает слова за шумом ветра. Гортхауэр смотрит вдаль, слегка опустив голову, и тени его глазниц становятся особенно тёмными.       – За кого ты меня принимаешь? – почти обижается балрог. Просьба явно даётся Саурону нелегко – но чтобы военачальник Утумно опускался до сплетен?!       – За майя, на глазах у которого Мелькор не стесняется насиловать его соперника.       Спустя пару мгновений Готмог понимает, что застыл с упавшей челюстью. К счастью, Гортхауэр не двигается тоже, если не считать холодной дрожи, периодически пробивающей его под ударами ветра. Балрог порывается было высказать рыжему всё, что о нём думает, но внезапно начинает не с того, с чего собирался.       – Ты сам-то себя видел?! И после этого хочешь сказать, что был против?       Саурон сохраняет ледяное спокойствие, лишь слегка поведя плечом.       – Всё, что считал нужным, я сказал тогда. И всё, что хотел, сделал.       Готмог проводит когтистой пятерней по лицу, не то обдумывая услышанное, не то смахивая первые капли дождя. Мысль о том, что решение бросить тело говорит не просто о жёсткой игре, не раз приходила ему в голову. Однако он чувствовал волну силы, исходившую от Мелькора прямо перед тем, как fana Гортхауэра обратилось в пепел. Кое-что никак не сходилось.       – Врёшь ты убедительно, Горту. Только вот даже я заметил приказ босса. Если бы он был повелением остаться, хрен бы ты ушёл, гори ты хоть синим пламенем. Сила, которую Мелькор даровал нам, не пустила бы твою fea, а не fana, поперёк его воли.       – Вот как? – оборачивается Саурон. Заинтересованный взгляд на его почти мертвом лице едва не заставляет Готмога вздрогнуть. – Это многое объясняет.       – Даже не притворяйся, что не знал этого, – подбирает балрог хвост поближе к себе с заметным раздражением. Этот рыжий совсем за дурака его держит?       – Я не взял её, – пожимает плечами Гортхауэр, вконец выбивая Готмога из колеи. – Верь или нет, но это fana я сотворил своими силами. Не скажу, что перечить воле Мелькора легко, но нет на мне такого ошейника, который сделал бы это невозможным.       "Этот парень пытается меня надуть, – вопит где-то у затылка внутренний голос Готмога. – Чтобы это хилое тело – и выдерживало такую силищу? Чтобы Мелькор позволил жить с такой в этой крепости, не имея над ним полного контроля?! Это самое наглое очковтирательство, которое я встречал!"       Готмог задумчиво перебирает пальцами по шершавому камню ограждения.       "И тем не менее, он смог бросить fana".       В голове не укладывается.        – Если ты говоришь правду, то какого рауга ты ещё здесь?       Саурон лишь вопросительно поднимает бровь, едва заметно повернув голову. Готмог ловит себя на непривычном желании поговорить с ним прямо.       – Гортхауэр, пойми меня правильно. Пока ты торчал в Альмарене, тут всякое бывало. И с другими, и – да – со мной тоже. Для нас это был весёлый угар, но не то, чтобы Мелькора уже тогда волновало бы несогласие. Неужто ты думаешь, что со временем оно станет лучше? Не станет. Раз тебя ничто не держит, то…       – …то я могу вернуться в Валинор и пресмыкаться перед Ауле до конца мира? Вот спасибо.       – Значит, надеешься уходить по-дориатски каждый раз? – изгибает бровь балрог. – Будь ты хоть трижды таким же живучим, то и дело воплощаться никаких сил не хватит. Или предпочтёшь и дальше служить подстилкой Мелькору?       – Кто бы говорил, – фыркает Саурон и рывком головы откидывает с лица растрёпанные ветром пряди. Готмог готов поклясться, что в момент их встречи они не доставали ещё до подбородка.       – Я делал это, Горту, и мне нравилось. А ты, имея возможность уйти, собираешься раз за разом переступать через себя.       На это Саурону возразить явно нечего. Он надолго замолкает, уставившись на поблескивающие снегами вершины, то и дело пытаясь подавить свою крупную дрожь. Ветер гонит по темному небу низкие редкие тучи, время от времени накрывая ими верхушку башни и швыряя в лицо мелкую морось.       – Мелькор имеет надо мной власть большую, чем дала бы ему отданная в пользование сила и контроль fea, – вдруг произносит рыжий майя, не отводя взгляда от горизонта. – Он как никто другой открыт для разговора.       Всё это настолько не вяжется с предыдущим ходом мысли, что Готмог не уверен, правильно ли он расслышал.       – Для разговора? Босс?       – Я прихожу к нему с любой идеей, которую считаю стоящей, – пожимает плечами Саурон. – И получаю разумную критику или добро на развитие мысли. Никогда – просьбу не лезть выше головы, выходя из русла привычной рутины. Больше того, он обсуждает с нами свои планы. Я не променяю эту свободу на пусть и послушную воле Эру, но напрочь лишённую жизни вечность у Ауле.       Готмог задумчиво проводит ладонью по холодной стене. Он и не замечал, что всё это время воспринимал спонтанный, порывистый стиль Мелькора как должное, а где-то бывает по-другому. Может, оно и к лучшему: балрог не может представить, каким занудным должно быть место, чтобы даже педантичный Гортхауэр взвыл со скуки.       – Откровенность за откровенность, – глухо вздыхает Саурон, – мне с лихвой хватает близости этого доверия. Мелькор хочет большего. Я восхищаюсь им достаточно, чтобы он не был мне противен, но надолго ли это, при отсутствии выбора? Если ты знаешь, почему именно я, и как избежать его интереса… Если у тебя был похожий опыт, я буду очень тебе обязан за рассказ.       Готмог хмыкает себе под нос. Если Саурон всё-таки лжёт, он невероятно хорош в этом деле. Можно сыграть и поникшие плечи, и спрятанную в голосе грусть – только не такую надежду во взгляде, развеять которую даже балрогу жаль.       – Хотел бы я знать, – честно разводит Готмог руками. – В годы Светильников босс сделал ставку на связь с телом и пользовался всем, что она может дать. А после это ему надоело, как и многое другое. Никто ничего специально не делал. Третьего дня я подумал, что он взялся за старое и предложил по мере сил исправить испорченный вечер. Он отказался. Похоже, теперь это в основном твоя проблема.       Гортхауэр склоняет голову, переводя взгляд на далёкие перекрёстки внизу. Короткое "спасибо" звучит потухшим. Всё его тело снова бьёт дрожью, и Готмог не знает, от отчаяния это или от усиливающейся в очередной раз мороси. Рубаха на Сауроне потяжелела, облепив его бледные, почти синие плечи. Готмог впервые ловит себя на мысли, что ему холодно на кого-то смотреть.       – Одеться не хочешь?       – Нет, – качает головой Саурон и красноречиво кивает на обнаженный торс балрога. Ловит взгляд уровня "Это другое!" и, закатив глаза, снисходит до объяснения. – Сложности воплощения. В тепле fana начинает тлеть.       Не то, чтобы у Готмога когда-то были такие проблемы. Не то, чтобы он умел приходить в осязаемый мир так быстро. Вот и ответ на вопрос, как телесная оболочка выдерживает подобную силу... Готмог, наконец, понимает, почему одежда Саурона вся в дырах.              Вдруг нечто незримое пробегает мурашками по спине Готмога. Воля, непохожая ни на Гортхауэра, ни на его собственную.       – Он ищет тебя? – поднимает балрог бровь в догадке.       – Давно нашёл, – пожимает плечами Саурон. – Наблюдает уже пару дней.       На последнем собрании Мелькор выглядел так, что Готмог описал бы словами "больше, чем на взводе". Быть не может, что на тот момент он уже знал, где находится рыжий, и всё равно оставался в кабинете! Но в сочетании с последним приказом…       – Только что он попросил меня постоять в другом месте, – вслух произносит Готмог неожиданно для самого себя. – Если умеешь, закройся от его взора и вали тоже. Ещё два-три дня, по меньшей мере, он будет искать способ выловить тебя одного.       Гортхауэр выглядит если не ошеломлённым, то удивлённым – точно.       – Что я должен тебе за такую информацию?       – Мне не жалко, – фыркает балрог и делает шаг к двери. Невероятно заманчиво заиметь в должниках Гортхауэра, однако по такому поводу это делать просто стыдно. – Ты идёшь?       Саурон качает головой.       – Поздно. Отсюда два пути вниз. Мелькор не был бы собой, если бы не стоял сейчас у входа на лестницу. А обратиться птицей я пока не могу.       – Я отвлеку его, пока ты выберешься в нижнее окно? – предлагает балрог без особой надежды. Не то, чтобы он действительно думал, что это сработает. Не то, чтобы понимал, откуда в нём вообще желание помогать...       – Чтобы он был уверен, что мы сговорились? Готмог, я очень тебе благодарен. Отчасти поэтому не исчезну с радара сейчас. В любых других случаях… я буду всегда рад осанвэ. Никогда не думал, что скажу это.       Кажется, впервые за время всего разговора Саурон отрывает костлявую руку от парапета. Готмог какое-то время разглядывает протянутую к нему ладонь с так и не разогнувшимися от холода пальцами. Вопреки всему, прикосновение к ним получается почти обжигающим. Собрав все ментальные силы, балрог пытается запомнить музыку fea собеседника, чтобы выделить его среди всех остальных обитателей крепости. Получается отвратительно.       – Мелькор наступил мне на ухо ещё тогда, когда и ушей-то у нас даже не было, – предупреждает Готмог. – Почаще оказывайся в людных местах, где я могу "случайно" найти тебя лично.       Саурон сдержанно кивает, провожает Готмога взглядом до двери и вновь отворачивается к безжизненным пустошам – таким же бледным, как и он сам.       – Пусть этого тела тебе хватит дольше, чем на сегодня! – раздается ему в спину насмешливое напутствие балрога.                                                 "Мне жаль".       Примерно так может описать Майрон эмоцию, которая уже третий день висит у него над душой. Не свою. Мелькор не считает нужным облекать её в слова: только это безликое сожаление то почти пропадает, то нависает за его спиной неподъемным грузом. Повелитель оставляет за Сауроном право додумать, о чем же, собственно, это чувство – однако майя не настолько глуп, чтобы попасться на эту уловку.       Он хотел закрыться от воли Мелькора совсем, но тот обнаружил его ещё в начале работы над телом: Майрону не хватило самоконтроля. Спрятаться теперь – всё равно, что расписаться в своей тогдашней слабости. Остаётся слушать завывания ветра, лишь пожимая плечами на периодические усиления чужого послания. Пропуская его сквозь себя, как песок – воду. Майя не имеет никакого желания отвечать, оставаясь безучастным и в мыслях, и в эмоциях.       Три дня созерцания пожухших пустошей отнюдь не способствовали самокопанию. Всё это время Саурон был занят одним из самых творческих процессов, на которые был способен. Соединяя несовместимое, выстраивая вокруг бессмертного порождения мысли Эру оболочку из вещества Арды и погружаясь в неё без остатка, он не заметил бы даже Готмога верхом на козе. И очень радовался, что пешком того принесло уже под конец воплощения.       Сейчас, заключённый лишь в неокрепшую оболочку, майя слышит мелодии Арды гораздо громче обычного. Всё здесь – от горных вершин до каждого второго камня крепости – в некоторой степени неправильно. Так прямой луч, пойманный в грязный кристалл со множеством граней, тускнеет и распадается, не оставляя надежды узнать его первоначальную цель, выхватывая в изменённом свете всё сразу – и ничего конкретного. Не было ещё ни света, ни Эа – а Тема Мелькора уже была такой. Майрон не думал, что однажды найдёт её гармоничной: он терпеть не мог беспорядка. Но здесь, в воздвигнутых мятежным вала горах, в его крепости, населённой его народом, без вездесущего фона канонической Темы – здесь мелодия Мелькора звучит без фальши.       Только сейчас Майрон замечает, что и его собственная музыка изменилась со времен Песни. В звучании крепости она переплетается с мощными всплесками Темы повелителя, тонкой вязью собирая их воедино, помогая согласовать между собой. Саурон, наконец, осознаёт, что именно раздражало его в блаженных краях целые эпохи: не фальшь творений Валар, а ноты его собственного взгляда, совранные ещё во времена битв за Арду. Не Альмарен с Валинором навевали ощущение беспорядка – он сам становился в них всё более чуждым, словно боевой рог в эльфийском хоре…       Слова Готмога никак не идут из головы. Мелькор творит то, что майя не может понять, как не мог принять и его Тему в самом начале. Изменился ли он потому, что переступал через себя в мелочах раз за разом, и это – падение? Или, напротив, его место здесь, а переступал через себя он среди Валар, притворно смиряясь с бестолковым жизнелюбием Йаванны или неамбициозным болотом кузниц Ауле?              Приближение Мелькора майя почувствовал кожей задолго до того, как Готмог озвучил предупреждение. Яркое, но несколько однообразное звучание балрога становится всё тише под многими слоями каменных перекрытий. Полная мощи и обещания хаоса музыка Мелькора пробивается даже из-под земли. И – о Тьма! – она звучит настолько на своём месте, что Саурон с трудом давит порыв в неё вслушаться. Пусть работа над телом практически закончена, мысли о музыке повелителя вместо своей собственной всё ещё могут выйти боком.       Мелодия Готмога теряется совсем, но Мелькор так и не двигается с места.       "Мне жаль", – лишь напоминает он о себе всё тем же скребущимся у затылка чувством.       Саурон ловит себя на мысли, что ждал от него иного, и лишь крепче цепляется негнущимися пальцами за ограждение. Сосредотачивается, чтобы завершить очередное переплетение материального тела и своей fea. Конечно. Мелькор не собирается сейчас сближаться физически. Его задача – вызвать у Саурона мысли о себе, чтобы сбить настройку.       Майрон улыбается красоте этого хода и окончательно обращает всё внимание на звучание только своей души. Отводит пальцем неприятно прилипшие к основанию шеи волосы и подставляет лицо под тяжёлые капли новой волны дождя.       На подземном этаже башни Мелькор кивает своим мыслям, прислоняясь спиной к перилам лестницы. С этим майя не приходится ждать лёгких побед. Однако в правильный час бывает достаточно всего лишь улыбки.