Семь секунд тишины

Впервые Чимин видит Юнги за стеклом дикторской кабинки: на нем большие наушники и простая черная футболка на несколько размеров больше, чем нужно, его обесцвеченные до белоснежности волосы растрепаны, челка спадает на глаза. Юнги сидит в кресле, расслабленно покачиваясь из стороны в сторону, и зачитывает с листа объявление о музыкальном конкурсе, который пройдет в конце июня. Он делает это несколько лениво, с легкостью профессионала, которому это ничего не стоит, но дикция его безупречна, а голос, который Чимину по другую сторону стекла отлично слышно из динамика, — приятно-низкий, мягкий и обволакивающий — звучит четко и уверенно. Мин Юнги — президент радио-клуба и главный диктор их студенческого радио, и теперь Чимин понимает почему: его хочется слушать. Огласив всю необходимую информацию, Юнги непринужденно завершает свое обращение шуткой, которая — Чимин уверен — чистейшая импровизация, и дает отмашку Хосоку, что сидит за микшерным пультом. Все, кто находится в комнате, с этой шутки смеются — не смеется только Чимин. Чтобы смеяться, нужен воздух в легких, а у Чимина его нет: он потерял способность дышать где-то между «Уважаемые студенты и преподаватели…» и «…Спасибо всем, кто слушал, не прощаюсь» и даже не заметил этого. Глупо замерев, Чимин лишь смотрит во все глаза на Юнги, ловит каждое его движение: как тот уверенным жестом снимает наушники, дождавшись знака от Хосока, откладывает их в сторону и ерошит светлые волосы; как безразличным взглядом окидывает своих товарищей по эту сторону стекла и неожиданно энергично поднимается с кресла, выходит к ним; как останавливается на пороге кабинки, привалившись плечом к дверному косяку, и слегка усмехается. Чимин отмирает только когда встречается взглядом с его черными, словно маленькие холодные угольки, глазами и слышит ироничное: — Давно мы статую в студию купили? Симпатичная. Щеки обжигает то ли стыдом, то ли возмущением, разбираться некогда. — Рад, что тебе понравилась, — фыркнув, отвечает Чимин и складывает руки на груди. — Жаль, что ты недотягиваешь. Необдуманно, учитывая, что Мин Юнги — старшекурсник, а значит, сонбэним для Чимина. Чертовски необдуманно, учитывая, что Чимин пришел записаться в его радио-клуб… Но Юнги только удивленно приподнимает бровь, переводит взгляд на Хосока и кивает в сторону наглого новичка, безмолвно требуя объяснений. Сидящий на кожаном диванчике за спиной Чимина Намджун весело комментирует: — Ну разве он не прелесть? Хосок сразу начинает защищаться: — Ну что, что? Нам нужна свежая кровь, ты же летом выпускаешься! Чимин почти уверен, что его в клуб не примут, но его принимают. Первое время ему, как единственному омеге в коллективе, приходится непросто: нужно постоянно доказывать, что он годится быть не только бесполезным декором в студии, как решил при первой встрече Юнги, но и знает, вообще-то, с какой стороны микрофон подключается, и умеет сводить дорожки. Становится немного проще, когда его знакомят с Тэхеном и оказывается, что в компании троих альф Чимин все же не единственный омега. — Это наш менеджер, — гордо представляет Тэхена Хосок, но Юнги лениво перебивает его: — Можешь даже имя не запоминать, он у нас числится для галочки. — Эй! — возмущается Тэхен. — Вообще-то я выполняю здесь важную миссию! В тот же вечер выясняется, что важная миссия — это организовывать внутриклубные «корпоративы», а Чимин, оказавшись со своими новыми сонбэнимами в караоке-баре, впервые слышит, как Мин Юнги читает рэп. И для Чимина это — контрольный на поражение. В его юном сердечке еще с той самой первой встречи зарождается что-то, чему Чимин прекрасно знает определение. Но он не признаётся в этом даже самому себе, потому что с Юнги сложно. С его вечными колкостями, раздражающими насмешливыми взглядами а-ля «смотрите-ка, наша симпатичная статуя не совсем бесполезна», низким голосом, которым он владеет как бог, и восхитительным запахом крепкого кофе с перцем — сложно. Чимин считает ниже своего достоинства доказывать что-то этому высокомерному альфе, но постоянно пытается прыгнуть выше головы и заслужить его скупое, но от этого не менее ценное одобрение. Чимин бесится сам с себя, а еще больше с Юнги, но то и дело залипает на его скульптурные ладони и тонкие музыкальные пальцы, когда тот копается в не вовремя сдохнувшем усилителе. Чимин впервые чувствует себя настолько уязвимым со своими не-чувствами перед другим человеком и прячется за щитом из ответных шпилек и взглядов а-ля «мне плевать, что ты там обо мне думаешь, тоже мне цаца нашлась». И отчаянно пытаясь спасти свою гордость, он даже не задумывается, почему ему, первокурснику, низшему звену в цепи студенческой социальной иерархии, всегда сходит с рук такое явное проявление неуважения к старшему… Зато задумывается Тэхен. И да, он все видит, в отличие от своих хенов-тугодумов. Видит, как по уши влюбленный Чимин огрызается и дерзит Юнги в лицо, а за спиной украдкой любуется им при каждом удобном случае. Как ловит буквально каждое его слово и старается привлечь внимание. Видит и то, чего не видит Чимин — как Юнги, этот вечно невозмутимый, холодный и неприступный Юнги-хен, тает и плывет как масло на раскаленной сковородке от одной только улыбки «симпатичной статуи», но из последних сил строит из себя бесчувственную глыбу льда с ироничной усмешкой на лице, потому что растерян. Абсолютно, фатально растерян. Точно уличный котенок, который вроде и хочет, чтобы вот этот человек его погладил за ушками, но как-то боязно, и вообще: человек — существо странное, и поглаживания — это странно, с ним раньше такого не было, а вдруг от этого умирают? Да, Тэхен видит этих влюбленных идиотов насквозь, как будто они герои ситкома, для него все их реакции просты и очевидны, как дважды два. И он великодушно решает помочь им сойтись, но в итоге все, к чему это приводит — участившиеся попойки радио-клуба, как по расписанию, и неожиданная дружба с Чимином, к которому Тэхен прикипает всей душой за каких-то неполных два месяца. Они вместе делают проект по истории искусств, после каждой пары встречаются на кофе-брейк, болтают перед сном по телефону до пяти утра и красят Чимину волосы в нежно-фиолетовый, после чего Тэхен зовет его исключительно «моя лавандочка». Он даже начинает ходить на все встречи радио-клуба, что для него немыслимо, но на какие только жертвы не пойдешь, чтобы чаще видеться с другом и — куда же без этого — обустроить его личное счастье. Ведь теперь попытки незаметно свести Чимина с Юнги становятся не просто забавным челленджем, а настоящим делом чести. Тэхен переживает за результат так, словно от этого зависит его собственное «и жили они долго и счастливо, и умерли в один день». Он месяц достает Намджуна, пока тот, наконец, не пишет ему самую романтичную песню на свете, и подсовывает ее Чимину, предлагая записать совместный с Юнги трек на летний конкурс. — С Юнги-хеном? — недоверчиво переспрашивает Чимин. — Да этот гребаный перфекционист меня съест за первую же неудачно взятую ноту. — С Чимином? — скептически приподнимает бровь Юнги, когда Тэхен подкатывает к нему ровно с тем же предложением. — Тогда текст нам не нужен, твоя Лавандочка обложит меня херами под бит и гордо свалит в закат. — Это и правда так себе идея, — осторожно замечает Хосок, когда Тэхен жалуется ему на несговорчивость товарищей. — Если закрыть их вдвоем в кабинке даже на три минуты, живым выйдет только один. И каким-то непостижимым образом именно Хосок — этот самый дуб-дерево-Чон-Хосок, который за несколько месяцев близкого общения что с Чимином, что со своим лучшим, на минуточку, другом Юнги даже на миллиметр не въехал в то, что происходит между этими двумя, — одним ничем не примечательным вечером решает все. У них очередная алко-пятница, и они проводят ее в свежеоткрывшемся клубе в районе Хондэ, куда Юнги согласился зарулить исключительно «послушать звук», а иначе хрен бы его тут кто увидел. Но Тэхен знает, зачем хен на самом деле здесь. Тэхен более чем уверен, что пока они тут отрываются на танцполе под замиксованную Like crazy, Юнги, сидящий в одиночестве за столиком и лениво подергивающий ногой в такт музыке, глаз не отрывает от Чимина, который догнался лонг-айлендом после пива и поймал кураж. Этот энергичный омежка любит танцевать, а Юнги любит на него смотреть — так что он сейчас в настоящем раю для влюбленных альф, где можно безнаказанно пялиться на объект обожания часами, и этого никто не заметит. Тэхен как раз пытается придумать, как бы это использовать, когда все его мысли сбивает пьяный Хосок: он как чертик из табакерки выскакивает рядом, улыбаясь от уха до уха, по-свойски приобнимает их с Чимином за плечи и подтягивает к себе поближе. — Ребят! — пытается он перекричать музыку и кивает в сторону Юнги: — Видите ту грозовую тучу за нашим столиком? Чимин пьяно хихикает, активно кивает и хватается за талию Хосока, чтобы удержать равновесие: его слегка пошатывает. Должно быть, когда догонялся коктейлями, перестарался и перегнал свои возможности. — Меня это достало, — продолжает Хосок. — Каждый раз он тупо сидит букой. Как будто и не с нами… Так вот, — он выдерживает драматичную паузу, — с меня ящик пива любому, кто заставит Мин Юнги поднять задницу с дивана! Ящик пива — ставка серьезная в компании студентов, и глаза Чимина загораются азартом. — Ща все будет, — самоуверенно заявляет он, неловко выскальзывает из объятий Хосока и направляется к Юнги. Тэхен смотрит ему в спину со смешанными чувствами — это типа радоваться надо или догонять и останавливать, пока Чим не наделал глупостей?.. Чимин движется уверенно, походкой от бедра — по крайней мере, так ему кажется; в голове приятно-пусто, на губах сама собой появляется улыбка. Но он теряет весь свой запал на подходе, как только встречается взглядом с Юнги, чьи глаза в ультрафиолете клубной подсветки приобрели какую-то особую магнетическую глубину, неумолимо утягивающую на дно глупых самоуверенных омежек. Глупые самоуверенные омежки под такими взглядами вспоминают, что они так-то пьяны, и запинаются о собственные ноги — и Чимин не исключение. Пытаясь не свалиться несуразной кучкой паникующей неуклюжести прямо под ноги своего краша, он упирается рукой в спинку дивана возле его плеча и нависает сверху. Сердце делает нечеловеческий кульбит и убегает с криком «я не вывожу!», когда в голове проскакивает на удивление трезвая мысль, что он еще никогда не подбирался к Мин Юнги настолько близко. Но Чимин делает вид, что так и было задумано, все по плану, игнорирует этот сводящий с ума взгляд в упор, наклоняется к уху Юнги — чтобы слышал лучше, только для этого, — и громко говорит: — Подыграй мне, если хочешь халявную выпивку! Метод абсолютно нечестный в дружеском споре, но в критических ситуациях выбирать не приходится. А ситуация более чем критическая, потому что Чимин рискует тоже не вывезти… Юнги в этот момент думает лишь о том, что готов согласиться на все, что бы ему этот омега ни предложил. Вообще без разбора. Он опускается взглядом по изгибу изящной шеи, упирается в острые ключицы, сглатывает, запрещая себе смотреть ниже, туда, где воротник футболки, свободно повиснув, позволяет немного разглядеть то, что под ней… В нос проникает такой знакомый запах цитрусового парфюма с гранатом, которым Чимин обычно пользуется, потому что — глупо как — считает свою природную лаванду «простоватой». Знал бы он, что именно эти лавандовые нотки сейчас сводят Юнги с ума, лишая трезвости не хуже крепкого алкоголя. А жаркое дыхание у самого уха заставляет думать совсем не о халявной выпивке… Юнги отвечает что-то, что проходит мимо его мозга, и бездумно следует за Чимином, позволяя утащить себя куда-то в толпу танцующих и прыгающих людей. Юнги даже сам дергается, имитируя танцы насколько вообще способен, чисто чтобы слиться с окружением, но Чимин и на это реагирует так, словно сорвал джек-пот, и подбадривающе улыбается. Он весь как будто расцветает, когда они танцуют, и Юнги ловит себя на том, что не может отвести от него взгляд. С ним творится что-то неладное, наверняка заболел — в его тело будто проник какой-то вирус автономности и все вдруг начало жить своей жизнью: глаза, сердце, легкие, гребаные руки… Никак не получается держать руки подальше от Чимина. Юнги придерживает его за талию, ловит в танце его ладонь, в какой-то момент вдруг осознает, что зарылся пальцами в лавандовые волосы, играющие переливами под вспышками света, и нет никаких сил это прекратить, отстраниться. В этот момент Чимин замирает перед ним испуганной ланью, но не отталкивает, не сбегает. Смотрит доверчиво и кажется совсем беззащитным. Так не похож на себя обычного… Так похож на того Чимина, которого Юнги увидел тогда в студии, когда они встретились впервые. Без колючек, без брони — лишь свет в глазах, в котором хочется утонуть. Юнги целует его раньше, чем осознает это: только когда ощущает мягкость его губ и горьковато-сладкий привкус апельсина, понимает, что зашел дальше, чем планировал. Намного дальше, потому что он вообще не планировал никуда заходить, он говорил себе — забей, пройдет, первый что ли красивый омега в твоей жизни? Держись подальше, ему всего восемнадцать, для него сейчас все всерьез: малейший интерес — любовь, малейшая ссора — драма. Оно тебе надо? Не надо, так и не лезь. Но говорить ведь проще, чем делать. И остановиться уже не получается. Не тогда, когда Чимин отвечает на поцелуй, так неумело — точно впервые, но со всей той страстью, что пылает в его юном сердце. Сам прижимается, обвивает шею руками, весь мелко дрожит, и Юнги больше ничего не остается, только обнять его и не отпускать. Чимин в его руках сейчас кажется самым правильным, что только можно придумать. Юнги прерывает поцелуй и отстраняется лишь затем, чтобы заглянуть в его глаза, найти там отражение своих чувств и поцеловать снова, больше не уговаривая себя сдерживаться. Его затапливает головокружительной смесью нежности и дикого желания, и Юнги наконец понимает, что за вирус на самом деле проник в его тело. Это чистое безумие.