Семь секунд тишины

***

— Это безумие, — с игривым смешком произносит Чимин, откидывая голову назад и очень удачно подставляя шею под поцелуи; Юнги удачными шансами разбрасываться не привык, так что без раздумий впивается губами в нежную кожу. — Ты с ума сошел, Хосок-хен будет здесь с минуты на минуту! Нам надо остановиться, Юнги-я… На этом «Юнги-я…» Чимин теряет свой кокетливо-капризный тон и срывается на полустон, потому что Юнги находит уже знакомое чувствительное местечко на его шее, легонько прикусывает и оттягивает кожу, после чего снова ласкает языком. Господи, эти стоны бы записать и сделать десятичасовой трек… И да, «сошел с ума» — это очень точное определение, прямо лучше и не скажешь, в десяточку. Пятнадцать минут до эфира, Хосок и правда должен быть где-то на подходе, а Юнги определенно должен готовиться, а не прохлаждаться на диванчике с Чимином, сидящим у него на коленях, но он буквально оторваться от этого омеги не может. Он оттягивает воротник его футболки в сторону и целует в ямку над ключицей — Чимин хихикает и двигает плечом вниз, словно хочет уйти от прикосновения, шепчет «щекотно, хен», но одновременно с этим зарывается пальцами в волосы Юнги и сжимает у корней, не давая отстраниться. Он чувствительный настолько, что Юнги иногда теряется, как его вообще трогать. Он тактильный настолько, что его не хочется выпускать из рук. Юнги возвращается к его шее, размашисто проводит языком по пахучей железе, затем прихватывает зубами мочку уха и ловит себя на мысли, что такими темпами скоро Чимина съест: похоже, это единственный способ реализовать желания, которые не находят выхода. Потому что обычные поцелуи в этом деле совсем не помогают, а со всем остальным Юнги пытается не спешить. Он, может, и поехал мозгами немного, но не совсем же дурак: если Чимин целоваться поначалу не умел, у него точно еще никого не было, а для омег первый секс — это не в супермаркет за пивом сходить. Так что Юнги пришлось посадить своего внутреннего альфу на цепь, надеть на него намордник и запереть в клетку из сдержанности и невесть откуда взявшегося джентльменства. Но он, пожалуй, не имеет права жаловаться. Юнги ведь прекрасно понимал, что привычного «потрахались и разбежались» тут не получится, и даже сказать после того вечера в клубе «ну пососались по пьяни, тоже мне большое дело, забей», глядя в доверчивые глаза Чимина, он не сможет. Да, он предельно четко осознавал, что ввязывается в сомнительную аферу под названием «отношения», и изо всех сил упирался, пока вдруг не обнаружил себя по уши во всем этом — без малейшего желания сопротивляться или выбираться. Поэтому он решил плыть по течению и наслаждаться тем, что есть. Он берет Чимина за подбородок, заставляет наклонить голову и жадно целует в губы, покрасневшие и чуть припухшие от того, что Юнги никак не может оставить их в покое. Чимин активно отвечает, распаляет Юнги еще больше, позволяет увлечься и вдруг прихватывает кончик его языка зубами, легко включаясь в эту игру с покусываниями. Он чертовски быстро учится, этот Пак Чимин. А еще у него, похоже, природный талант к поцелуям — и самые чувственные губы, которые только встречались Юнги, — и это совсем не способствует сдержанности… Откровенно говоря, Юнги нещадно кроет. Он вцепляется в тонкую талию Чимина, с нажимом проводит руками по спине, сминая футболку и мечтая сорвать ее к чертям, укладывает ладони на пояс его джинсов и поглаживает большими пальцами оголившуюся полоску кожи на пояснице… Не выдерживает и хватает его за пышные упругие ягодицы, сжимает их. Чимин издает то ли короткий стон, то ли всхлип — неразборчивый из-за того, что они целуются, — и прогибается в спине, еще больше подставляя задницу под прикосновения. Юнги понимает, что сейчас они оба очень близко подошли к черте, которую он старался не переходить, и… может, к черту джентльменство? В этот момент Чимин вдруг отшатывается, испуганно распахнув глаза, и оглядывается на дверь. Он тут же соскакивает с колен Юнги, падает в кресло рядом с пультом, хватает первые попавшиеся под руку бумаги и делает вид, что читает их, при этом судорожно приглаживая волосы и одергивая футболку. Юнги даже не дает себе труда сменить позу на менее расхлябанную или поправить съехавший воротник собственной футболки, чтобы прикрыть засос на ключице, только устало вздыхает и упирается затылком в стену. Хотя да, он тоже услышал шаги в коридоре и бодрый голос Тэхена. Дверь в студию открывается, первым входит Хосок и с порога начинает: — Соскучились, котятки? Ждали нас? Да вижу, что не ждали, не смотри так на меня, Мин Юнги. Уверен, ты просто мечтаешь вытолкать меня за дверь и продолжить то, что вы тут делали, господи, только не говорите мне, что вы осквернили наш любимый див… — Заткнись, Хоби, пока я не заткнул, — обманчиво-ласково обрывает его Юнги, чтобы звучало как бы в шутку, но смотрит предостерегающе. Пусть его совсем не напрягают подобные насмешки и пошлые намеки от друзей, они напрягают Чимина, и он это видит. — Ой, смотрите, альфач проснулся, — смеется Хосок, но намек, судя по взгляду, он уловил. — Брейк, ребят, — вмешивается Тэхен и пытается переключить всех на работу: — Вы помните вообще, что у нас эфир? Десять минут, хен, вы хоть микрофоны настроили? — Я бы рассказал, что они тут настраивали без нас, да не буду. Чимин-а, — Хосок хлопает ладонью по спинке своего кресла, — кыш отсюда. Или решил меня с поста звукаря подвинуть? — Да нет, я так, — бормочет Чимин, все еще немного румяный от смущения, и быстренько пересаживается на диван — на самый краешек, подальше от Юнги. Но вдруг поворачивает к нему голову, приобретая гордый и независимый вид, недовольно цокает языком и строго спрашивает: — Юнги-хен, ну ты чего расселся? Работать кто-то сегодня будет, нет? «Детский сад», — думает Юнги, но почему-то не может сдержать улыбку. В последнее время он чувствует себя школьником, у которого из развлечений — одни лишь поцелуи с одноклассником, да и те украдкой, чтобы не запалили. Вопрос только в одном: с каких пор его это устраивает?

***

— Хен, у тебя уже был секс? Тэхен даже не знает, что его поражает больше — вот этот вопрос от Чимина, его зверски-серьезное, решительное выражение лица в этот момент или тот факт, что они сейчас в переполненной студентами лекционной аудитории, где через пять минут начнется открытый мастер-класс по композиторскому искусству? — Ты хочешь об этом поговорить сейчас? — уточняет он, оглянувшись. — Здесь? Чимин тоже воровато оглядывается и задумчиво прикусывает нижнюю губу. Потом берет свою нотную тетрадь, открывает, ставит вертикально и прячется за ней, укладываясь головой на стол. После чего спрашивает шепотом снова: — Так у тебя уже был секс? Тэхен не может сдержать смешок. Похоже, он начинает понимать Юнги-хена — в это чудо невозможно не влюбиться. Был бы Тэхен альфой, он бы вообще Чимина отбил. Он тоже берет свою нотную тетрадь, прячется за ней, ложась головой на стол, и хитро смотрит Чимину в глаза. — А ты почему спрашиваешь? Дай угадаю, из-за Юнги? Ответ не требуется — лицо Чимина красноречивее любых слов: на нем отражается вся гамма его чувств, от неуверенности и смущения до мечтательной влюбленности. — А вы уже?.. — осторожно спрашивает Тэхен. — Нет, но я… — Чимин не успевает сказать, потому что в аудиторию заходит преподаватель вместе с приглашенным специально для мастер-класса продюссером и просит тишины, чтобы начать занятие. Приходится отложить тетради, сесть ровно и сделать вид, что они приличные студенты. Тэхен берет телефон, открывает заметки и пишет сообщение, после подсовывая его Чимину: «Поговорим об этом вечером? Сосед уехал на выходные домой, комната в моем распоряжении» Тот читает, улыбается и дописывает внизу: «Пижама-пати?» Тэхен, который еще вчера приготовил пижаму и закупился пивом, отвечает: «Если ты спрашиваешь, можешь ли остаться на ночь, то это даже не обсуждается — ты в любом случае остаешься на ночь, и выбора у тебя нет». В общежитие они добираются только к девяти, порядком вымотанные, потому что Хосоку приспичило именно сегодня провести техосмотр в студии и заменить некоторые кабели, и он решил начать учить этому Чимина — непосредственно в деле, сразу на практике, так сказать. А Чимин и рад. Он, несмотря на то, что учится на отделении вокала, всеми этими техническими штучками тоже активно интересуется и уже не первый месяц уговаривает хенов обучить его «звукарскому колдунству», на что стабильно получает в ответ: «Это игрушки для взрослых, тебе еще рано»… точнее, получал раньше. Сегодня все изменилось, лед тронулся, и начало этому положило многозначительное сообщение от Хосока: «Пришло твое время, салага» Несмотря на усталость и поздний час, пижамную вечеринку никто не собирается отменять, но планы корректируются: сил хватает только на то, чтобы включить «Бегущего человека» на ноутбуке и завалиться вместе на пушистый коврик возле кровати, сбросив на пол подушки. Изначально Тэхен собирался приготовить что-то на ужин, но в итоге они просто едят рис прямо из чаши рисоварки, заскусывая его целыми листами нори из пачки и креветками, политыми острым соусом. Хорошо, хоть пивом затарились заранее… Тэхен уже думает, что порядком уставший Чимин уснет раньше, чем вспомнит, о чем хотел поговорить днем, но нет — тот, похоже, настроен серьезно. Да и о чем еще можно болтать после восьми банок пива на двоих? Тут уж сам бог велел делиться сокровенным. — Как у тебя это было? — спрашивает Чимин, пристраиваясь головой Тэхену на колени и закидывая ноги на стул. — Твой первый раз. Они уже достаточно близки, чтобы говорить без обиняков, и Тэхен честно признается: — Я не помню. Я был пьян в зюзю. Чимин тихо прыскает со смеху, но Тэхен на полном серьезе добавляет: — Между прочим, не советую так делать. Смысл любого опыта как бы в том, чтобы его помнить. — Ладно, а второй первый раз? — отсмеявшись, любопытствует Чимин и неуверенно закусывает нижнюю губу. — Говорят, это больно? Поначалу… Тэхен незаметно вздыхает, вспоминая свои первые неудачные отношения… впрочем, не то чтобы у него хоть одни отношения были удачными. — Если альфа — эгоистичный мудак, то больно может быть не только поначалу, — ворчит он, уклоняясь от прямого ответа. — Но тебе не стоит об этом беспокоиться, мы ведь говорим о Юнги. Может, тебе и в первый раз не больно будет, если хен хорошо поработает руками и языком… Щеки Чимина покрываются легким румянцем, и он растерянно переспрашивает: — «Поработает языком»? Ты имеешь в виду поцелуи?.. — Ну… в принципе, так это тоже можно назвать. — Тэхен коротко усмехается, соединяет большой и указательный пальцы в кольцо, поднимает ко рту и делает языком характерное движение, как будто толкается в воображаемое отверстие. Через секунду ему в лицо прилетает подушкой и слышится возмущенное: «О боже, хен, ты ужасен!» Он бросает подушку обратно, Чимин ее ловит и обнимает, прижимая к груди и пряча за ней лицо — видно только глаза, горящие праведным возмущением оскорбленной невинности. Его смущение умилительно, но заставляет задуматься — так ли он готов к этому шагу? — Лавандочка… Скажи мне, что ты делаешь это потому, что сам хочешь, а не потому, что этого хочет Юнги-хен, и ты думаешь, будто должен ему что-то, раз вы в отношениях. — Я хочу, — без раздумий отвечает Чимин, но его бормотание почти поглощает подушка. Он подминает ее под подбородок, дернув головой вверх, и снова смотрит на Тэхена — и снова у него на лице написаны все его чувства. — Правда хочу, Юнги, он… Господи, хен, ты не представляешь! Когда он меня целует, я… я даже в течку так не теку. У него даже дыхание сбивается, когда он говорит о Юнги, и весь он как будто светится — и Тэхен вдруг ловит себя на мысли, что сам он ни разу в жизни не был хоть в кого-то так влюблен. Но эта мысль слишком сильно отдает грустью, и он тут же от нее отмахивается. — Тогда не беспокойся о боли, — мягко советует он, аккуратно убирая Чимину волосы со лба. — Скорее всего, первый раз будет неидеальным, но это не значит, что он будет плохим. Это все равно очень приятно… Просто потом будет лучше. Поверь мне, — усмехается Тэхен, — как только ты научишься понимать свое тело и свои желания, станет намного лучше. — А у Юнги было много омег? — невпопад спрашивает Чимин, и по глазам видно — это не праздное любопытство. Возможно, этот вопрос волнует его даже больше, чем боль во время первого проникновения, возможно, ради него и затевался весь этот откровенный разговор. И Тэхен понимает, почему так. Юнги-хен — тот еще злой критик и перфекционист, когда дело касается работы, хвалит он кого-то редко, и Чимин привык, что чтобы его впечатлить, нужно прямо очень постараться. Примерно этого он ждет и от их личных отношений. А как впечатлить опытного человека, когда сам опыта совсем не имеешь? Как выдержать конкуренцию со всеми его прошлыми партнерами, особенно если их было много? Тэхен отлично понимает неуверенность Чимина, поэтому не хочет отвечать. Потому что — да, черт побери, у Юнги было много омег. Если менять партнеров как перчатки, ни к кому не относясь серьезно и ни с кем не встречаясь дольше пары недель, то даже за те два года, что Тэхен знает Юнги, наберется приличная такая толпа бывших. — Ладно, можешь не отвечать, — упавшим голосом говорит Чимин. — Я понял. Тэхен вздыхает. — Да, у него были омеги до тебя, — нехотя признает он. — Некоторых я видел, с некоторыми даже знаком. Сколько их было — не знаю, не считал. У меня нет привычки вести учет бывших парней для своих друзей, хоть я и их менеджер, — шутка не работает, Чимин только вымученно дергает уголком губ. — Но одно я могу сказать точно, Лавандочка: ни на кого из тех омег он не смотрел так, как на тебя. По правде, за все то время, что я знаю Юнги-хена, я еще не видел, чтобы он хоть на кого-то так смотрел… Чимин приподнимает подушку повыше, снова пряча за ней половину лица, но по глазам видно — улыбается. Тэхен смотрит на него и удивляется: как в этих темно-карих глазах может быть столько света? И он не соврал в своих словах, в чувствах Юнги он не сомневается. Ему остается только надеяться, что тот не облажается. Потому что если облажается, если причинит боль Чимину с его огромным любящим сердцем, доверчиво открытым нараспашку, — Тэхен ему этого не простит.

***

У Чимина это первые отношения, и с того вечера в клубе, когда все началось, он пребывает в состоянии какой-то бешеной эйфории. Порой ему кажется, что он никогда к этому не привыкнет, но он привыкает — привыкает к мысли, что у него есть альфа. Брать его за руку и переплетать с ним пальцы становится машинальным жестом, вкус его губ и легкий запах кофе с перцем, исходящий от его кожи, становится чем-то настолько же естественным и необходимым, как воздух. Ни один день не проходит без разговоров с Юнги, вся жизнь Чимина вдруг становится наполнена его присутствием, и уже кажется, что иначе быть не может. Чимин окунается в эти отношения с головой. Он узнает о Юнги всякие глупые мелочи, изучает его маленькие привычки, открывает его с новой стороны — с той, которую больше никто не знает. Неожиданно оказывается, что Юнги может быть нежным — кто бы мог подумать. Он становится ласковым котиком, когда Чимин играется с его волосами и покрывает лицо короткими поцелуями; его голос моментально хрипнет от возбуждения, если забраться рукой под футболку и погладить его по животу, слегка царапая кожу ногтями; вся его неприступность тает на глазах, стоит лишь обнять его. Когда Чимин ловит на себе его взгляд, он замечает, что глаза Юнги лучатся теплом, совершенно несвойственным этим холодным уголькам, и где-то глубоко внутри приходит в восторг от осознания, что это тепло — только для него одного, что оно всецело принадлежит ему. Ощущение собственной исключительности крепнет, когда Чимин опытным путем устанавливает, что может купировать злость или раздражение Юнги одной своей улыбкой. Что достаточно невзначай коснуться пальцем губ и погладить, чтобы приковать к себе его внимание. Однажды Чимин обнаруживает, что у него над своим альфой есть какая-то особая власть, и через призму этой власти открывает новую сторону и в себе самом. Он примеряет амплуа Чимина-провокатора, которому достаточно прийти на очередной внутриклубный «корпоратив» в полупрозрачной рубашке, чтобы весь вечер с упоением ловить пристальные взгляды Юнги. А потом оказаться зажатым в туалете бара, зацелованным и нагло облапанным, после чего услышать: «Еще раз так оденешься, я за себя не ручаюсь, Пак Чимин». Он открывает для себя флирт и понимает, что ему это нравится. Он узнает, каково это — чувствовать себя сексуальным и желанным… И у него нет ощущения, что он делает что-то неправильное или движется куда-то не туда. Он уверен, что Юнги — тот, кто ему нужен, и что с ним он может зайти дальше невинных поцелуев. Чимин не сомневается ни в своем желании, ни в своей готовности, единственное, что его смущает — собственная неопытность. Его страшит неизвестность, а еще больше — то, что он попросту все испортит. Он решает подойти к вопросу рационально и уже раздумывает о том, чтобы провести с Юнги течку. Может, если его тело будет максимально предрасположено, а он сам — максимально не в адеквате, все пройдет проще? Правда, внутренний голос подсказывает, что в этой логике есть какой-то изъян, но Чимин все равно планирует так и сделать… Только вся его рациональность однажды просто летит к чертям. Так бывает. Человеческие чувства совершенно иррациональны по природе своей, с чего бы им подчиняться логике? И Чимин в тот вечер вообще ничего не планирует, они с Юнги просто остаются в студии после того, как все ушли. Они не первый раз так делают. И не первый раз жарко целуются на этом диванчике, за невинность которого переживает Хосок-хен. И когда Чимин оказывается лежащим под Юнги, придавленный его весом к черной скрипящей коже, когда кусает губы, чтобы не стонать слишком громко, пока тот оставляет ему засос на шее, это все тоже происходит не впервые. Чимин не знает, что именно меняется в тот момент, когда Юнги останавливается, привычно проявляя благоразумие, когда прижимается лбом к его плечу, шумно выдыхает и говорит: — Нам пора, малыш. Идем, поймаем тебе такси… Когда поднимает голову и несколько секунд просто рассматривает его, словно до сих пор не насмотрелся. Чимин не знает, что именно меняется в этот момент, быть может — ничего, быть может, все осталось таким же, как раньше, просто раньше он не понимал? Как будто не видел. А теперь — словно что-то щелкнуло внутри и картинка сложилась. Он ничего не смыслит в любви, он никогда раньше с ней не сталкивался, но когда он смотрит на своего альфу, вдруг думает: если бы любовь была человеком, если бы у нее было лицо — у нее было бы именно такое лицо. Любовь бы выглядела как Юнги… Затаив дыхание, Чимин вглядывается в полумраке в знакомые черты, любуется, пытается запомнить мельчайшие детали; все кажется таким особенным — момент, атмосфера, настроение, но самым особенным кажется Юнги. Чимин осторожно касается пальцем его приоткрытых губ, нежно проводит по щеке, чтобы ощутить, что все это — часть его реальности, здесь и сейчас, не выдумка и не сон. И теперь собственные страхи, вся эта нервозность, дурацкие планы — все кажется таким глупым. Ждать? Зачем? Ради чего? Нет, Чимин не хочет ждать. И он точно не хочет оставлять что-то настолько прекрасное, как их первая близость, в полузабытье течки. Нет, он всем своим существом жаждет ощутить этот опыт сполна, осознавая себя, и бережно сохранить воспоминания о нем, как настоящую драгоценность. — Ты прав, нам пора, — шепчет Чимин. — Поехали к тебе? Юнги не надо просить дважды. Ему не нужны объяснения, он все понимает. Он аккуратно перехватывает ладонь Чимина, целует запястье с внутренней стороны и переплетает их пальцы. Больше он не отпускает его руку, пока они не добираются до его квартиры. Чимин настолько уверен в том, что делает, что без стеснения целуется с Юнги в такси, игнорируя молчаливое, но явное неодобрение водителя. Плевать вообще. Тело и мысли наполняет непривычная легкость, как будто он выпил. Он смелеет и даже подшучивает, когда они оказываются в квартире, которую Юнги с Хосоком снимают на двоих: — Хосок-хен не будет жаловаться, что мы оскверняем здесь мебель? — Во-первых, — с загадочной ухмылкой отвечает Юнги, — поверь — не ему упрекать кого-то в осквернении мебели. Мне уже приходилось однажды дезинфицировать стол на кухне. А во-вторых, я написал ему, что он сегодня дома не ночует… Он толкает одну из трех дверей в коридоре и утягивает Чимина за собой в комнату. Щелкает выключателем настольной лампы, разгоняя темноту, но Чимин даже осмотреться не успевает, как оказывается на кровати. Юнги каким-то почти незаметным, но очень уверенным движением переворачивает его на спину, подхватив под коленями, и нависает сверху, опираясь на локоть. У него такой голодный взгляд, что Чимин почти уверен — Юнги сейчас просто набросится на него, но нет. Он остается таким же внимательным и бережным, как и до этого. И это оказывается так легко — довериться его умелым рукам, его чутким губам, его мягким приказам: «приподнимись», «помоги мне снять это», «иди ко мне, малыш»… Хрипотца в его голосе звучит как чистое наслаждение, нотки перца в запахе впервые ощущаются настолько отчетливо, что доминируют над ароматом кофе, и Чимину даже кажется, что он чувствует этот пряный острый привкус на кончике языка, когда целует Юнги. Становится жарко. И очень, очень влажно между ягодиц. Возбуждение разгоняет кровь, будоражит мысли, оно как будто накапливается внизу живота, такое тягучее, почти мучительное, но все равно приятное. И Чимин поддается ему. Он просто следует за своими желаниями, становится послушным и отзывчивым в руках Юнги и, кажется, уже готов на все, лишь бы это не заканчивалось… Нервозность и страх впервые возвращаются только когда он оказывается перед Юнги полностью обнаженным. По коже пробегает холодок там, где воздух касается влажных следов от поцелуев, и становится немного неуютно. Юнги, сняв с него последнюю одежду, не спешит продолжать начатое, лишь рассеянно поглаживает по бедру, в открытую рассматривая его тело, скользя по нему медленным изучающим взглядом, и Чимину почему-то хочется прикрыться. Эти несколько секунд начинают казаться слишком долгими. Он как-то резко осознает, что лежит перед альфой, бесстыдно раздвинув ноги, и уже порывается свести колени, но останавливает себя, понимая, что это будет выглядеть как-то глупо. По сути… он ведь сам предложил сделать этот шаг. Юнги, словно что-то почувствовав, поднимает глаза и перехватывает его взгляд. Смотрит внимательно, словно гипнотизирует. Его рука на мгновение останавливается, а после ловко скользит по бедру, он подхватывает ногу Чимина под коленом и заставляет приподнять ее выше. Наклоняется и, не разрывая зрительного контакта, целует под коленной чашечкой. Это почти щекотно, но вместо желания увернуться Чимин лишь чувствует, как по телу прокатывается волна тепла, а по коже бегут мурашки. — Однажды я назвал тебя симпатичным, — вдруг тихо говорит Юнги и оставляет еще один поцелуй с внутренней стороны бедра, заставляя Чимина судорожно вздохнуть. Затем подается вперед, наклоняется над его животом и целует почти у лобка. Внутри все словно скручивает сладким спазмом, и Чимин прикрывает глаза, неосознанно покусывая нижнюю губу. — Никогда еще я так нагло не врал… — Юнги поднимается поцелуями все выше, ближе, пока его жаркий шепот не касается губ Чимина: — Если уж говорить честно… Ты самый красивый из всех, кого я встречал. Мне кажется, я мог бы любоваться тобой вечно… Даже если он говорит это, чтобы успокоить и помочь расслабиться, Чимин все равно верит его словам. Он разрешает себе поверить. Он хочет не просто чувствовать себя особенным — он хочет быть особенным для Юнги, и ему важно знать, что хоть в чем-то у него это получается. Он обнимает его за шею, притягивает ближе и увлекает в длинный глубокий поцелуй — и сам все больше в нем забывается, поэтому, когда Юнги снова шепчет: — Ничего не бойся, малыш. Я сделаю так, чтобы тебе было хорошо… — Чимин, нисколько не кривя душой, отвечает: — Я не боюсь. Я… я хочу тебя. Он оставляет все мысли позади, плохие и хорошие, и полностью отдается во власть ощущений… Губы Юнги на его коже. Тепло их тел, от которого плавится сердце. Прикосновения сильных рук, для которых больше нет преград и запретных мест, поцелуи, которые становятся все более развязными, первые тихие стоны… Пальцы Юнги, скользящие внутри. Это приятное давление и распирающее удовольствие… Они кажутся какими-то новыми, не похожими на то, что Чимин испытывал, когда экспериментировал сам с собой в душе. Сейчас все иначе — острее, волнительнее. Интимнее. Подпускать к себе кого-то вот так, позволяя не просто вторгаться в личное пространство, а буквально проникать в свое тело, касаться самого чувствительного и уязвимого… Чимин понимает, что никому, кроме Юнги, он бы не смог так легко это позволить. И ни с кем, кроме него, это не было бы настолько приятно. Настолько значимо. Потому что только ему Чимин хочет отдать себя. Все в нем, даже его тело, словно говорит Юнги — бери. Бери что захочешь, здесь все для тебя. Здесь все — твое. И это ощущение, что он полностью во власти Юнги, что он принадлежит ему, слаще всего… Настолько, что в какой-то момент Чимину становится мучительно недостаточно. Настолько, что в какой-то момент он говорит это в голос, начинает неосознанно шептать: — Еще… пожалуйста… «Не спеши», — напоминает себе Юнги, когда эта тихая просьба, так соблазнительно слетевшая с губ Чимина, вызывает в нем естественную для альфы инстинктивную реакцию: валить и трахать. «Не спеши», — говорит он себе весь вечер, повторяет как мантру, и это позволяет ему сохранять крупицы здравого рассудка и какой-никакой терпеливости, чтобы не разрушить установившееся между ними хрупкое доверие. Не пережать, не испугать по неосторожности, не оттолкнуть. Меньше всего ему нужно, чтобы Чимин закрылся и начал зажиматься, так что… «Не спеши». Снова и снова, снова и снова. «Не спеши», — когда увидел этого омегу в своей постели, заглянул в его глаза, а в них — ни тени страха, лишь желание и безграничное доверие, — и осознал, что наконец-то может получить то, чего так остро жаждал все это время. «Не спеши», — когда снимал с него одежду, путаясь в двух пуговицах и не справляясь с элементарной молнией на джинсах. «Не спеши», — когда смотрел на обнаженное тело перед собой и не мог решить, что же поцеловать первым, потому что Юнги нужно было все это. Весь Чимин. Все его изящество, все эти соблазнительные изгибы и округлости, все россыпи родинок на смуглой коже, темные ареолы, маленькие соски, этот мягкий живот, эти крепкие бедра, тонкие щиколотки… Все, что раньше можно было ласкать исключительно взглядом. А теперь — все это оказалось в его руках. «Не спеши», — когда лавандовый запах Чимина, усилившись, неожиданно приобрел какие-то новые сладковатые нотки, дурманящие сознание, и до умопомрачения захотелось вгрызться в подставленную шею, оставляя на коже отметины. «Не спеши», — когда пальцы скользили между его ягодиц, собирая смазку, когда оказались в жаркой влажной тесноте, с мягким нажимом раздвигая нежные стенки, и желание вогнать туда член во всю длину стало почти непреодолимым. Не будь Чимин девственником, Юнги бы так и сделал, но… Чимин принимает его очень хорошо, раскрывается все больше, он течет так, что даже дополнительная смазка, похоже, не понадобится, но он все еще слишком узкий даже для трех пальцев, а Юнги никогда не жаловался на размер. Ему бы набраться терпения, да только это бессильное «еще, пожалуйста» — прицельный удар ниже пояса, и сколько бы Юнги ни уговаривал себя не спешить, его хватает ровно на одно: хотя бы не забыть про защиту. — Дай мне минутку, — просит он, целует Чимина во взмокший висок и вынимает пальцы, давая ему короткую передышку. Быстро соскальзывает с кровати и находит в кармане рюкзака презерватив — хорошо, что у него есть привычка носить с собой запасные. Надорвав зубами фольгу, Юнги наскоро раскатывает латекс по члену и возвращается в постель, надеясь, что Чимин за эти несколько секунд не успел испугаться и передумать. Потому что при всем своем уважении к свободе выбора и осознанному согласию Юнги не так уж уверен, что смог бы остановиться сейчас. — Иди сюда, — он наклоняется к Чимину, коротко целует в губы. — Только не бойся, хорошо? Доверься мне. Чимин молча кивает. Он выглядит взволнованным, но, кажется, не настолько, чтобы отступать. Наоборот, он обнимает Юнги за плечи, притягивает к себе, снова целует — и делает этот поцелуй более чувственным и глубоким, а после шепчет: — Давай сделаем это… Юнги устраивается между его разведенных ног, мягко давит ему на колени, заставляя подтянуть их повыше, расцеловывает шею, немного отвлекая нехитрыми ласками. Он старается быть осторожным, входит медленно, но все равно останавливается, едва вставив наполовину, и еле сдерживается, чтобы не зашипеть от болезненных ощущений. Чимин сжимает его слишком сильно. Для него в этом наверняка тоже мало приятного, его мышцы судорожно сокращаются — то ли с непривычки, то ли из-за боли. — Тише, тише, — шепчет ему на ухо Юнги, успокаивающе поглаживая напряженное бедро. — Расслабься, малыш… Он обеспокоенно заглядывает ему в лицо. Чимин дышит учащенно и поверхностно, его глаза закрыты, ресницы подрагивают, лоб блестит от испарины. Юнги прекрасно видит, что ему тяжело, он бы вышел, но понимает, что если двинется сейчас хоть немного, сделает только хуже. — Сейчас станет легче, — обещает он и нежно целует его зажмуренные веки. — Как только привыкнешь, боль утихнет. — Мне не больно, — слабо выдыхает Чимин. — Не больно, просто… не знаю… слишком много… — Посмотри на меня, — просит Юнги, ласково поглаживая его по волосам, и, когда Чимин открывает глаза, добавляет: — Просто расслабься. Со мной ты можешь расслабиться, малыш. Я позабочусь о тебе… Чимин преданно смотрит ему в глаза и послушно начинает дышать глубже и размереннее. Вдруг нежно улыбается и шепчет: — Я знаю. Его взгляд становится таким пронзительно-любящим, что Юнги почти теряется. Именно в этот момент он впервые ловит себя на мысли, что это и правда слишком много. Он получает слишком много — намного больше, чем может отдать взамен. Намного больше, чем, наверное, заслуживает… Но уже в следующую секунду Чимин сжимает его бока коленями и несмело подается навстречу, сам насаживаясь чуть глубже, словно на пробу. С его губ слетает едва слышный стон, и это не похоже на стон боли. Юнги чувствует, как скопившееся в паху напряжение отзывается на это простое движение маленькими разрядами тока, что пробегают по позвоночнику, и возбуждение снова туманит все мысли. Он ничего не может с этим поделать, он обычный альфа и устроен очень просто: снизу включается — сверху выключается. Приглашение Чимина более чем понятное, и Юнги начинает двигаться, набирает первый легкий темп. Ловит ртом эти маняще приоткрытые полные губы, жадно их целует. Свободной рукой берет член Чимина, размазывает по головке выступившие капли смазки, подхватывает свой же ритм, чтобы усилить ощущения и дать почувствовать, что приятного в этом, вообще-то, тоже немало. Но выдержка все же подводит его. Как только Чимин окончательно расслабляется и начинает входить во вкус, а Юнги наконец получает возможность засаживать поглубже и взять тот темп, который ему хочется, оргазм почти сразу настигает его — такой резкий и сокрушительный, что нет возможности хоть немного оттянуть его. Все происходит слишком быстро, Юнги и осознать не успевает, как его окатывает этим пронизывающим удовольствием. Словно удар по голове, и даже в мозгах звенит точно так же… Юнги тяжело опирается на локоть, чтобы не завалиться всем весом на Чимина, прижимается лбом к его плечу и шумно выдыхает. Чувствует, как ловкие пальцы вплетаются в волосы, легонько поглаживая. — Дай мне минутку, — бормочет он, все еще пытаясь восстановить дыхание. А как только чувствительность чуть падает, аккуратно выходит из Чимина, чмокает его в плечо и поднимается с кровати: — Я сейчас. Отвернувшись, Юнги скатывает презерватив, завязывает его и выбрасывает в корзину под письменным столом. Вытягивает несколько салфеток из коробки, вытирается. Все его движения получаются довольно ленивыми, потому что мышцы, по ощущениям, начинают превращаться в инертное желе, и на то, чтобы привести себя в порядок, уходит немного времени. И когда он возвращается к кровати, видит, что Чимин уже перевернулся на бок и подтянул ноги к груди, как будто спать собрался. Так, это еще что такое? — Мы не закончили, — замечает Юнги, упираясь коленом в матрас. Лицо Чимина становится таким искренне-растерянным, что это даже умилительно. — Но ты… — Я да, — соглашается Юнги. — А мы — нет. Он подхватывает Чимина под коленями и решительно тянет на себя, заставляя лечь поперек кровати и снова раздвинуть ноги. Тот все еще выглядит растерянным, но не пугается и не упирается, что радует. Юнги нависает над ним, опираясь на вытянутые руки, строго смотрит в глаза и на полном серьезе говорит: — Из моей постели без оргазма не уходят. Привыкай. Чимину требуется не так уж много, чтобы вернуться в то возбужденное состояние, в котором Юнги его оставил, — он действительно очень чувствительный, и в этом есть неоспоримые плюсы. А еще Юнги, глядя на его зацелованные губы, растрепанные лавандовые волосы, горящие страстью глаза, заласканное тело и нежную кожу, на которой уже начинают расцветать темные отметины, неожиданно осознает, что ему самому, чтобы возбудиться снова, потребовалось бы еще меньше. Все то дикое желание, что копилось в нем эти недели, почему-то никуда не делось. Юнги думал, его так кроет из-за длительного воздержания, из-за того, что он вообще не привык ждать, чтобы заполучить кого-то в свою постель, а с Чимином пришлось набраться терпения и очень долго довольствоваться малым. Думал, это что-то вроде охотничьих инстинктов альфы: чем недоступнее добыча, тем больше хочется ее поймать. И ему казалось, что вся эта буря странных чувств внутри поутихнет хоть немного, когда он наконец получит желаемое. Но это почему-то не сработало. Почему-то ни капли не помогло. Он все еще хочет Чимина. Точно так же, как и вчера. Точно так же, как и неделю назад. И, если уж быть честным с собой — он ведь хотел его с самого начала… Сбросив сексуальное напряжение, Юнги расправился с вожделением, но не с желанием обладать. Ему бы понять, почему так, но у него нет сил думать сейчас об этом, тем более, что есть более насущные проблемы — у него в постели неудовлетворенный омега, и он не шутил, когда говорил, что просто так это не оставит. Он мог бы подождать минут пять-десять, пока тело не восстановится, и продолжить марафон, но чутье подсказывает, что для девственника два захода может быть многовато. Тем более, что второй раунд однозначно получится длиннее, а стереть там все Чимину до ссадин не хотелось бы. Но оставить его без сладкого в его первый раз — преступление, которое Юнги себе не простит. Так что он, недолго думая, наклоняется над пахом Чимина, берет его член в руку, обхватывает губами головку, нежно обводит ее языком, а затем всасывает и погружает в рот почти до самого горла. В громком вздохе Чимина слышится что-то очень похожее на пораженное «ого», и Юнги бы усмехнулся, если бы его рот не был занят. Он делает еще несколько простых движений и слегка наклоняет голову, позволяя члену ткнуться в щеку. Бросает заинтересованный взгляд на Чимина. Похоже, первый минет ему очень даже нравится… Юнги продолжает, больше пока разогреваясь и примеряясь: пробует понежнее и пожестче, побыстрее и помедленнее; почти выпускает член изо рта, оставляя себе только головку, кружит по ней языком, а после плашмя надавливает сверху; играется с уздечкой, лижет ствол, вырисовывая на нем замысловатые узоры. Наконец решает, что Чимин уже готов к самому интересному, расслабляет горло и заглатывает член по самое основание. Чимин бесстыдно стонет во весь голос, и Юнги удовлетворенно хмыкает. А когда отстраняется, чтобы отдышаться, хрипло командует: — Раздвинь ноги. Он замечает, что бедра Чимина дрожат от напряжения, когда тот послушно разводит колени и немного их приподнимает. Похоже, он близок к разрядке, но Юнги все равно хочет еще немного растянуть ему удовольствие. Теперь три пальца входят почти свободно, и он надавливает подушечками на переднюю стенку, пока не проезжается ими по уплотнению железы. Чимин вздрагивает и отзывается протяжным гортанным стоном, и Юнги предусмотрительно ослабляет нажим. Уловив нужное направление, он наращивает темп и снова берет член Чимина в рот, но едва успевает подготовиться, чтобы заглотить поглубже, как Чимин сам судорожно толкается навстречу, бессильно ахнув. Рот наполняется его теплой спермой, и Юнги быстро убирает пальцы, пока это еще не причиняет дискомфорта. Он терпеливо всасывает все до последней капли и отстраняется. На языке чувствуется необычный травяной привкус — как будто концентрат естественного запаха Чимина — и Юнги сглатывает даже раньше, чем осознанно решает это сделать. Пусть консистенция не самая приятная, ему почему-то нравится. Чимин, весь обмякнув, прикрывает глаза и только загнанно дышит. Он выглядит немного измученным и как будто ошарашенным, но ему точно было хорошо. Юнги в этом уверен, он старался. Он ложится рядом на бок, подперев голову рукой, и несколько секунд просто рассматривает его. Убирает с его лба налипшие волосы и нежно ведет кончиками пальцев вниз, поглаживая по щеке. — Все в порядке? — Да, — отвечает Чимин. — Да, я просто… Он поднимает на Юнги потерянный взгляд. Потом тоже переворачивается на бок, подбирается ближе и прижимается лбом к его груди. В этом есть что-то неожиданно трогательное, и Юнги тут же обнимает его за плечи, это получается инстинктивно. Повисшее молчание кажется таким уютным, что он уже и не ждет продолжения, но Чимин все же бормочет загадочное: — Просто я теперь даже не знаю, куда лучше-то…