Семь секунд тишины

***

«Проект» с совместной песней приходится немного отложить, потому что на выходных все развлекаются и отдыхают, а в понедельник у Чимина начинается течка. Она проходит как-то странно — симптомы смазанные, и все заканчивается на третий день, хотя обычно Чимину так не везет и он может проваляться дома целую неделю, изнывая от дикого желания подставить кому-то задницу. А еще в этот раз ему не требуется помощь Юнги, чтобы с этим желанием справиться. По правде, завернуться с ног до головы в его одежду и забиться в уютный защищенный уголок Чимину хочется даже больше, чем заниматься сексом. Так что Юнги через Тэхена передает ему пакет с вещами, которые недавно были в носке, и Чимин, завернувшись в кокон из его запаха, по большей части спит или смотрит романтичные сериалы, рыдая в три ручья. Не то чтобы все эти перемены его не устраивали, все же так пережить течку намного легче, но на третий день Чимин все равно заседает в своем уютном гнездышке из одеял и вещей Юнги вместе с ноутбуком и изучает омежьи форумы и тематические треды в соцсетях. Он раньше о гнездовании только слышал и никогда с таким не сталкивался, поэтому ему интересно, что, как и почему. Тэхен в этом деле не советчик — он признался, что у него такого не было. Так что остается интернет. Во всяких умных статьях пишут, что инстинкт гнездования — это маркер готовности омеги к беременности и созданию семьи с конкретным альфой, либо — в редких случаях, при повышенной фертильности — такое поведение во время течки может быть симптомом самой беременности. Последнее кажется Чимину странным, потому что какие симптомы беременности во время течки? Так не бывает. Есть течка — нет беременности, есть беременность — нет течки, это всем известно. Поэтому, забив на статьи, он решает обратиться к тем, у кого уже был подобный опыт. Пользователи на форумах пишут о том, что тяга к гнездованию появляется, когда омега на уровне инстинктов признает в партнере своего альфу. Это такой себе сигнал от организма — вот этот человек нам подходит, можем остепеняться и рожать ему детей. И Чимин думает, что, наверное, в этом есть смысл. Он ведь не так давно осознал свои чувства к Юнги, и теперь его внутренний омега дает понять, что абсолютно с ним солидарен: этот альфа — лучший, нам нужен только он. Это не кажется Чимину странным, почти его не удивляет, но он не уверен, что сам Юнги счел бы это чем-то хорошим, поэтому ему о гнездовании ничего не рассказывает. И надеется, что тот не догадывается, зачем Чимину понадобилась его одежда. Вдруг еще решит, что Чимин уже спит и видит, как бы выскочить за него замуж, и подбирает имена их будущим детям? Кто знает, может, эта мысль его совсем не обрадует… О песне Чимин вспоминает почти через неделю. Они с Юнги задерживаются в студии, когда остальные уже ушли. Точнее, задерживается Юнги, а Чимин просто ждет его, потому что они планировали провести вечер вместе. Юнги вносит правки в сценарий послезавтрашнего эфира, засев в подсобке, которую все участники радио-клуба гордо называют не иначе как «конференц-залом». Хотя на деле это просто маленькая комнатка с одним окном, где по центру стоят два стола, сдвинутые вместе, вокруг них — куча старых стульев, а у стены размещен стеллаж с коробками, в которых хранится всякий хлам вперемешку с полезными вещами: запасные микрофоны, провода и переходники, работающие и неработающие детали к технике, архив использованных сценариев и неиспользованных заметок, сломанные стойки, держатели, фильтры… Именно в этом хламе и копается Чимин, пока ждет Юнги. Он решил сделать полезное дело и немного прибраться на стеллаже, но быстро понял, что работы здесь не на один час — а может, даже не на один день, — и в итоге завис за сортировкой кипы бумаг, с любопытством читая сценарии к старым эфирам, которые проводили еще до того, как он вообще поступил в этот универ. Там же, в одной из стопок с относительно свежими заметками, Чимин находит распечатку с нотами и текстом той самой песни, что показывал ему Тэхен. Похоже, кто-то просто сгреб эти бумаги вместе с ненужными записями и закинул в подсобку. Чимин берет распечатку, возвращается к Юнги и, облокотившись на стол напротив него, наклоняется, чтобы заглянуть ему в лицо. — Тебе еще много осталось? Юнги поднимает уставший взгляд, откладывает свой сценарий и трет лицо ладонями. — Да, но оно меня достало, — ворчит он, ероша волосы и откидываясь на спинку стула. — Я без понятия, как сделать его лучше, в голове ни одной толковой идеи. Так что ну его к черту. Будем надеяться, что завтра на свежую голову я смогу придумать что-то адекватное… — Значит, тебе не помешало бы переключиться на что-то другое, так? — с намеком спрашивает Чимин, и Юнги наклоняет голову вбок, заинтересованно глядя на него. — Есть предложения? — Помнишь, мы хотели записать вместе песню? Чимин протягивает ему свои бумаги, Юнги их забирает и с любопытством смотрит на ноты. Он пробегает глазами первый лист, пытаясь прикинуть в голове, как это будет звучать, и даже тихо мычит себе под нос отрывок мелодии. На его вкус — очень даже неплохо, и он, заинтересовавшись, переходит к лирике. По правде, когда Тэхен подходил к нему с этой песней, Юнги ее даже не посмотрел. Тогда одной фразы «я думаю, вы с Чимином могли бы это сделать» хватило, чтобы он отказался — он не хотел проводить слишком много времени наедине с этим омегой, потому что на тот момент все еще отчаянно убеждал себя держаться от него как можно дальше. Так что его уже не сильно интересовало, что там за музыка. Теперь же, прочитав текст первого куплета, Юнги ухмыляется и спрашивает: — Это точно написал Намджун? «В любви к тебе я каждый день сгораю, растворяясь закатом в небе, но поутру возрождаюсь вместе с рассветом, чтобы снова увидеть твою улыбку». Ну надо же, Джун так умеет?.. — Так сказал Тэхен, — бормочет Чимин. — А что? — Даже не знаю, — хмыкает Юнги. — Розовые сопли не в его стиле… Он читает дальше и не сразу замечает, что что-то не так. Пока Чимин не выхватывает у него из рук бумаги, резко бросив: — Знаешь, забудь. Он разворачивается на каблуках и стремительно вылетает из подсобки раньше, чем до Юнги вообще доходит, что только что произошло. Ну и какого черта? Это что еще за внезапные психи? Выругавшись от досады, Юнги вскакивает с места и спешит за Чимином. Нагоняет его уже в коридоре, зовет, но тот даже не оборачивается. — Да в чем дело? — не выдерживает Юнги и хватает его за локоть, останавливая и разворачивая к себе, но Чимин с силой дергает рукой, пытаясь вырваться. В его глазах стоят слезы, и Юнги совсем теряется. В груди что-то болезненно сжимается. — Ты чего, малыш?.. — Пусти, — зло бросает Чимин. — Не будем мы ничего записывать, я иду домой. — Почему? Что случилось? Он упрямо молчит и снова пытается вырвать руку, но Юнги только крепче сжимает его локоть и требовательно повторяет: — В чем проблема, Чимин? Он терпеть не может его истерики. И даже не потому, что эта привычка обидеться на что-то, демонстративно хлопнуть дверью и уйти, ничего не объяснив, дико раздражает, а потому, что Юнги ненавидит его слезы. Каждый раз, когда он видит Чимина плачущим, в нем самом словно что-то ломается. — Да нет никаких проблем! — взрывается Чимин, вопреки своим словам метая взглядом молнии. — Я просто не вижу смысла это делать, если тебе не нравится песня! — Я не говорил, что она мне не нравится. — Ну да, — язвит он, — очевидно же, что ты от нее в восторге. «Розовые сопли» — это комплимент такой, я просто тупой и не понял! Ах вот в чем дело. — Малыш, — терпеливо начинает Юнги, — я не… — Для тебя любовь — это шутка какая-то? — перебивает Чимин, и его голос срывается. Поджав дрожащие губы, он опускает взгляд и снова дергает рукой, но уже намного слабее, как будто больше не надеется вырваться. — Дай угадаю, считаешь все это глупостью для наивных дурачков, да? — Нет, — честно отвечает Юнги. — Я считаю, что любовь — это серьезное чувство, к которому нельзя относиться легкомысленно. Чимин замирает, тихо шмыгает носом и поднимает глаза — смотрит долго, испытующе, словно пытается поймать Юнги на лжи или ждет, что тот сейчас усмехнется и скажет «да я стебусь, ты что, поверил?». Но Юнги предельно серьезен. — Дашь мне объяснить? Чимин не отвечает, отворачивает лицо в сторону, упрямый и гордый, но больше не пытается сбежать, и Юнги принимает это за «да». — Я просто криво выразился. Дело не в песне, а в том, что Намджун такое не пишет. Это чистая поп-музыка, ее легко представить в альбоме какого-нибудь бойз-бенда, рвущего чарты, а Джун… поверь, я не первый год его знаю и видел не одну его песню. Он не умеет делать просто, понимаешь? Он пишет упоротый андеграунд, начиняет его отсылками к мировой классике, сквозными метафорами и тройными подтекстами, полирует все это цитатами никому не известных древних философов и завершает глубокомысленным и емким «ебал я в рот это дерьмо». Уголки рта Чимина слабо дергаются, но он тут же закусывает губу, не давая улыбке появиться. — Я однажды слышал, — признается он. — Тогда ты должен понять, почему я удивился. Если бы эта песня звучала где-то по радио, сам Джун назвал бы ее «розовыми соплями», поэтому я так сказал. — Юнги осторожно протягивает руку и касается его щеки. Он чувствует под пальцами влагу и нежно стирает ее, затем притягивает Чимина ближе к себе, заставляя снова повернуться лицом. Тот не сопротивляется, только все еще прячет взгляд. — Но сама по себе песня неплохая. И мне нравится мелодия. Давай попробуем, если ты еще хочешь. Чимин тихо вздыхает. — Да, хочу… Прости, я зря вспылил, — его голос звучит смущенно, и он тут же обнимает Юнги, уткнувшись лицом ему в шею. Это едва ли не первый раз, когда он извиняется за свою внезапную истерику, и Юнги говорит себе, что и это уже неплохо. Прогресс вроде как, да? И хотя он предпочел бы больше никогда не видеть слез Чимина, тем более по таким дурацким поводам, ему не привыкать. В конце концов, чего-то подобного стоило ожидать — он ведь с самого начала знал, на что подписывается, связываясь с очень юным омежкой… — Все в порядке, — отвечает Юнги, тоже обнимая его. Он машинально зарывается носом в лавандовые волосы, прикрывает глаза и глубоко вдыхает. Это уже начинает входить в привычку, которую даже не замечаешь. Он часто так делает, потому что ему нравится запах Чимина и именно на волосах он чувствуется лучше всего — здесь его почти не перебивает парфюм. Но почему-то сейчас Юнги кажется, что в нем появились какие-то новые нотки. Или раньше он их просто не замечал? Они настолько слабые, что их сложно различить, а еще сложнее — понять, что именно они напоминают, но Юнги вдруг думает, что так должен пахнуть дом. Дом, в который хочется возвращаться. — Давай попробуем разобрать партии? — тихо предлагает Чимин, сбивая его с мысли, и Юнги по инерции соглашается, не желая лишний раз спорить по пустякам. Они возвращаются в студию и принимаются за работу. И, наблюдая за тем, как Чимин возвращает себе боевой настрой, втягивается в процесс и начинает делиться идеями, такой вдохновенный и радостный, Юнги сам для себя решает быть осторожнее в высказываниях и относиться к этой их затее попроще. В конце концов, они даже не собираются отправлять эту работу на конкурс, Чимин сказал, что хочет посмотреть, что у них получится, для него это — проба пера, так что не обязательно выдрачивать все до идеала, так ведь? Намного важнее, чтобы ему этот первый опыт понравился и придал уверенности — потому что Юнги уже знает, на живом примере видел, каким может стать Пак Чимин, набравшись опыта и уверенности, и это, по правде, впечатляет. А сам результат, то есть песня, не так уж и важен. Так что Юнги заталкивает подальше свой перфекционизм и старается не докапываться по пустякам. Он отлично знает свои слабые стороны, знает, что бывает резким и даже грубым в высказываниях, когда увлечен работой, и только дурак бы не понял, что Чимина задевает критика с его стороны, поэтому Юнги держит большую часть замечаний при себе и дважды думает, прежде чем что-то говорить. У него нет ни малейшего желания снова ловить Чимина в коридоре, видеть его слезы и пытаться объяснить, что на самом деле он имел в виду совсем не то, что сказал…

***

Когда делаешь что-то впервые, это всегда волнительно, немного страшно и, по большей части, все получается совсем не так, как представлялось. Чимин мог бы и раньше понять эту простую истину, но он снова попадается на крючок собственных ожиданий и с удивлением отмечает, что студийная запись отличается от того, что он там себе нафантазировал. Во-первых, это сложнее, чем ему казалось. Музыка — искусство тонкое, требующее внимательности к деталям и нюансам, внутреннего чутья и искренности. А еще ноты и текст песни — это далеко не вся музыка, а только ее фундамент. Музыку, в ее полном понимании, им с Юнги приходится творить самим. Они ищут свое звучание и создают собственную гармонию. Много репетируют и перебирают разные варианты аранжировок, делают черновые записи, чтобы потом перекроить их до неузнаваемости. Это чертовски интересно и захватывающе, но совсем не просто, потому что на главный вопрос — как будет лучше? — никогда нет единственно правильного ответа. Поэтому приходится вместо него задавать себе другой вопрос: как ты это чувствуешь? Во-вторых, студийная запись — это долго. Намного дольше, чем Чимин мог себе представить. Может, дело еще и в том, что они делают это только в свободное время, которого у них не так чтобы много, но все равно — как музыканты вообще записывают целые альбомы, если даже с одной трехминутной песней столько работы? Чокнуться можно… В целом, многие ожидания Чимина не оправдываются, и в большинстве случаев, если подумать, проблема именно в его неопытности и неправильных представлениях о том, как все должно быть. Но есть и то, что его откровенно удручает. Он часто ловит себя на ощущении, что ему все это нужно больше, чем Юнги — а тот просто терпеливо возится с ним, как с ребенком, который решил поиграться в музыкантов. Мол, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы мозги не трахало. И хотя нельзя сказать, что Юнги не проявляет инициативу — в конце концов, он сам сделал все варианты аранжировок — или не вовлечен в процесс, иногда он ведет себя так, будто хочет поскорее отделаться от Чимина с его песенками и заняться уже чем-то по-настоящему важным. Ему словно плевать, что у них получится. Никак иначе Чимин не может объяснить себе, почему Юнги почти не комментирует результаты их работы и не заставляет его переделывать то, что звучит далеко не лучшим образом. Тот самый Юнги, который еще пару месяцев назад мог отчитать его просто за то, что слишком громко подышал в микрофон, сейчас готов взять в работу откровенно сырой дубль, и именно Чимину приходится быть тем, кто скажет: — Давай еще раз. Это было ужасно. — Вовсе не ужасно, — осторожно говорит Юнги, включив свой микрофон. — Это звучало… — Так, словно коту прищемили яйца, — раздраженно перебивает его Чимин. Его бесит эта внезапная инертность Юнги и его нежелание признавать очевидное. — Давай-ка сделаем перерыв, — мягко предлагает тот. «Да не нужен мне никакой перерыв!» — уже собирается возразить Чимин, но Юнги снимает наушники и откладывает их в сторону, поднимаясь с кресла. Теперь не услышит. И это тоже бесит. Чимина бесит вообще все, а больше всего — то, что он никак не может спеть этот дурацкий отрывок так, чтобы слушать его в записи было хотя бы не стыдно. Он тоже снимает наушники и почти уже отбрасывает их на дикторский стол, но в последний момент останавливает себя, вспомнив абсолютно спокойное, но абсолютно не похожее на шутку «еще раз так бросишь наушники, я сброшу тебя с крыши», которое Юнги как-то раз сказал Тэхену. Поэтому Чимин аккуратно вешает их на стойку с нотами от греха подальше. Дверь в кабинку открывается и заходит Юнги. Он присаживается прямо на стол рядом с Чимином, мягко берет его за руки, притягивая ближе к себе, и заглядывает в лицо. — Ты не устал еще, малыш? Чимин устал. И больше всего от того, что его альфа, похоже, просто не верит в него… И немного от того, что не может его в этом винить. Чимин прекрасно осознает, что у него далеко не самые выдающиеся вокальные данные. Знает, что даже поступил-то в основном из-за отличных оценок за выпускной экзамен, которые обеспечили ему неплохое место в общем рейтинге несмотря на довольно-таки средние результаты прослушивания. Преподаватели не стесняются ему об этом напоминать, намекая, что он должен стараться лучше, если не хочет плестись в хвосте — потому что это при поступлении школьные оценки имели вес, а сейчас уже всем плевать, умеет ли он решать сложные логарифмические уравнения и может ли назвать период правления каждого императора Чосона. Сейчас его оценивают только по силе голоса и умению им управлять, и оценивают не лучшим образом. Чимину приходится работать очень усердно, но и этого не всегда достаточно. А Юнги… Юнги талантлив, и это понимает каждый, кто хоть раз его слышал. А еще у Юнги абсолютный слух, и он не может не замечать, что Чимин лажает, когда он действительно лажает. — У нас есть неплохой дубль среди тех, что мы записывали первыми, — предлагает Юнги, — можем взять его… — Но это не то! — перебивает его Чимин, злясь уже на себя. Потому что он также знает, что на самом деле может лучше. Почти смог, нужно лишь дожать… Он на секунду прикрывает глаза, глубоко вздыхает и миролюбиво добавляет: — Давай еще раз. У меня получится, я просто… — Должен постараться больше? — заканчивает за него Юнги, и в тоне его проскальзывает явный скептицизм. Это задевает, но Чимин не подает вида. Да, ему приходится постоянно стараться, даже там, где остальные могут все сделать легко и просто, но он что, виноват в этом? — Послушай, малыш… Юнги замолкает, отчего-то замявшись. Рассеянно поглаживает его ладони, о чем-то размышляя. — Что? — подталкивает его Чимин. — Ладно, давай так. Ты мне доверяешь? — Конечно, — Чимин отвечает, даже на секунду не задумавшись. Губы Юнги трогает легкая мимолетная улыбка. — Я имею в виду как звукарю, а не своему альфе. Чимин молча кивает. Снова без раздумий. У него нет ни одного повода сомневаться в профессионализме Юнги, зато был не один повод в нем убедиться. Ко всему прочему, Юнги уже почти дипломированный звукорежиссер, как минимум его всему этому учили. — Тогда просто сделай так, как я скажу, хорошо? Сейчас ты должен спеть, не стараясь вообще. — Зачем? Какой в этом смысл? — непонимающе хмурится Чимин. Это что, шутка такая?.. Но нет, не похоже, что Юнги шутит — он даже не улыбается. — Так ты сможешь понять, где зажимаешь звук, — терпеливо объясняет он. Чимин неожиданно замечает, что Юнги начал медленно перебирать его пальцы, нежно поглаживая каждый по очереди. В этом есть что-то ненавязчиво успокаивающее. — Я могу очень долго пытаться объяснить на словах, что ты делаешь не так, но пока ты сам не почувствуешь это, не поймешь. Так что сейчас тебе нужно перестать стараться и что-то выжимать из себя, так ты делаешь только хуже. Просто расслабься. Максимально расслабься… — Юнги переходит выше, поглаживая предплечья снизу вверх, а его голос приобретает завораживающую размеренность и какие-то уютные интонации. — И позволь звуку просто проходить сквозь тебя. Ничего не делай с ним, не резонируй, не интонируй, пой чистым фальцетом и хорошенько запомни это ощущение. А потом попытайся его сохранить и постепенно выходи на то звучание, которого хочешь добиться. Договорились? — М-м, — довольно отзывается Чимин, потому что ему слишком нравится то, что делает Юнги, а затем перехватывает его ладони — уже на талии — и подозрительно спрашивает: — Ты специально это делаешь, да? Гладишь меня, чтобы я расслабился? Юнги тут же останавливается, в его взгляде проскакивает легкое удивление, а затем он усмехается. — Нет, это я делаю просто потому, что мне нравится. — Поднявшись со стола, он высвобождает руки, снова приобнимает Чимина, приближается вплотную и добавляет полушепотом на ухо: — Но если это помогает, то я знаю еще один хороший способ расслабиться. Звучит слишком соблазнительно, но Чимин очень хочет дописать сегодня свою партию и наконец-то сделать это хорошо, поэтому уворачивается от поцелуя в шею, снова перехватывает ладони Юнги — уже пониже талии — и строго осаждает его: — Нет-нет, давай без рук. Юнги отступает на шаг и поднимает открытые ладони, как бы сдаваясь, но взгляд его приобретает знакомую дьявольскую хитринку. — Я и без рук могу, — многообещающе говорит он. — Нам понадобится только колонка и голосовые вибрации, если ты понимаешь, о чем я… Чимин, кажется, понимает. Он очень хорошо представляет, что Юнги может проделывать своим голосом, отлично знает, насколько сексуально тот может звучать, и даже догадывается, как в этом замешана колонка, и от одних только мыслей об этом в нем тут же просыпается возбуждение. Он с секунду смотрит на Юнги, колеблясь, а затем с отчаянным стоном отворачивается и хватается за наушники, висящие на стойке, как за спасение. — Уйди отсюда. — Чимин пытается придать своему виду максимальной неприступности и указывает Юнги на его кресло звукаря, строго добавляя: — Твое место — по ту сторону стекла! Юнги беззвучно смеется, но уходит. Возвращается в кресло он уже серьезным и собранным, и только он так умеет — мгновенно настроиться на работу в абсолютно любой ситуации. Иногда Чимину кажется, что выбить его из колеи во время работы не сможет даже ядерный взрыв. И как-то так получается, что этот короткий перерыв действительно помогает Чимину расслабиться. Следуя совету Юнги, он больше прислушивается к себе, когда поет, концентрируется на ощущениях, и у него в конце концов получается добиться того звучания, которое он себе представлял. Даже лучше, чем он представлял. Звук получается звонким и легким, немного надрывным, но не драматичным, и таким чистым, что Чимин с трудом может поверить, что это его голос. Юнги, прослушивая запись, поднимает большие пальцы вверх и показывает ему, подбадривающе улыбаясь. Чимин отвечает на его улыбку, ощущая себя хоть и уставшим, но очень счастливым. Почти. По правде, где-то в глубине души он чувствует странную досаду. Получается, все это время дело было вовсе не в том, что Юнги по натуре холодный и грубоватый человек — как оказалось, он умеет быть деликатным и тактичным учителем. И это вроде бы хорошо, но… Почему же раньше он никогда таким не был? Просто не считал нужным лишний раз напрягаться?.. Или не считал Чимина достойным уважительного отношения вообще? Последняя мысль Чимину не нравится, он не хочет ее думать и поэтому сразу же заталкивает куда подальше. И говорит себе, что это все равно уже не важно, потому что все изменилось. Отношение Юнги к нему изменилось, правда? Они ведь встречаются. Конечно, это все меняет. Это… очевидно.

***

Голова Чимина покоится на сложенных на столе руках, пока он бездумно разглядывает колышущуюся тень от дерева на поверхности стаканчика из-под кофе; июньское солнце припекает в спину, отовсюду доносятся смешки и разговоры студентов: в обеденный перерыв столики на летней террасе все заняты. Впереди еще занятия, но спешить на них совсем не хочется, и Чимин досиживает свои законные пять минут перерыва, медленно постукивая указательным пальцем по лежащему рядом телефону. Может, написать? Или не стоит? Ему кажется, что он уже достал Юнги своим «Хен, а ты сделал? А теперь сделал? А когда сделаешь?», но, серьезно, сколько можно возиться со сведением одного несчастного трека? Они уже закончили всю основную работу, записали все, что было нужно, осталось только собрать воедино кусочки пазла. Чимину так интересно, что же у них с Юнги получилось, что он буквально умирает от нетерпения. Прямо сейчас и умирает, да. А Юнги совсем не спешит его спасти! В ответ на сообщения стабильно отвечает, что ему надо что-то там допилить, отшлифовать и вообще, не мешайте гению, когда он работает. Чимин и рад бы не мешать, но он слишком сильно переживает за результат. Он очень хочет, чтобы получилось что-то стоящее, что-то красивое, потому что для него это не просто песня — это все его чувства, бережно вынутые наружу и обращенные в музыку. И хотя он пока не придумал, как эту музыку использовать для признания, он надеется, что когда услышит итоговый вариант, сердце подскажет. А пока Чимин продолжает перебирать в уме идеи, надеясь, что какая-нибудь да откликнется в нем… Вдруг его уха касается мягкая кожа, а звуки чужих голосов становятся приглушенными. Чимин от неожиданности подпрыгивает на лавке, вертит головой по сторонам и замечает стоящего рядом Юнги, а тот поправляет на его голове наушники, которые только что надел, кладет на стол перед ним свой телефон и нажимает на «плей». Чимин узнает мелодию даже раньше, чем видит название трека на экране, и поднимает на Юнги радостный взгляд. — Ты закончил! Юнги с самодовольным видом кивает и молча присаживается за столик напротив. Берет его недопитый кофе, заглядывает под крышечку и делает глоток холодного латте, после чего расслабленно подпирает подбородок рукой и ждет, наблюдая за реакцией Чимина. Но тот уже не обращает на него никакого внимания, полностью сосредоточившись на песне в наушниках. Даже закрывает глаза, чтобы ничто не отвлекало его от главного. Поначалу ему кажется, что он спит и это ему снится. Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Он вроде бы не слышит ничего нового, но все вместе, в сведенном виде, звучит совсем иначе. Чимин даже не думал, что получится так. Так чувственно, так завораживающе, так трогательно… Он и не догадывался раньше, что их голоса настолько подходят друг другу. Что его мягкая манера пения будет так красиво оттенять отрывистый и экспрессивный речитатив Юнги, передавая всю сложность и многогранность эмоций, вложенных в песню. На последних аккордах Чимин чуть не плачет, потому что… это не просто красивая музыка. Это то, что они с Юнги создали вдвоем. На равных. Впервые… Когда он открывает глаза, видит довольную улыбку Юнги. Тот, думая, что в наушниках его не слышно, одними губами произносит: «Вижу, тебе нравится». Впрочем, Чимин и не скрывает этого. Он снимает наушники, вскакивает с места и крепко обнимает его, наклонившись через стол. — Хен, у нас получилось! — Конечно получилось. А ты думал, будет иначе? — Нет, просто… это так круто! Звучит очень круто, правда? Тебе же нравится? Хен? — Чимин немного отстраняется и заглядывает ему в лицо. — Да, — отвечает Юнги все с той же довольной улыбкой. — Мы молодцы. Он настолько красив сейчас, и Чимин позволяет себе просто немного им полюбоваться. «Я так люблю тебя», — хочется сказать, больше не медля ни секунды, но Чимин уже знает, что должен сделать. Понял, как только услышал песню. И он больше не сомневается. — Давай отправим ее на конкурс? — с надеждой спрашивает он. — Она слишком хороша, чтобы ее никто не услышал кроме нас… Чимин уверен, что они победят с ней. И тогда на финальном концерте, на сцене, в момент их общего триумфа он признается. Во всеуслышание признается, не стесняясь, скажет Юнги, что это — не просто песня, которую они записали вместе. Что каждое слово в ней — о его чувствах, потому что он любит его. По-настоящему. Юнги с секунду просто смотрит на него, нежно и немного задумчиво, и почему-то в этот момент кажется странно беззащитным. Чимин уже не раз замечал этот взгляд раньше, когда о чем-то просил его. — Хорошо. Я посмотрю их требования к формату и отправлю заявку. Чимин счастливо улыбается и снова обнимает Юнги, но тот с шутливым недовольством спрашивает: — Нет, может, хотя бы поцелуешь меня? Мне кажется, я заслужил. И Чимин опаздывает на пару почти на двадцать минут. Потому что Юнги действительно заслужил.

***

Первый этап конкурса — онлайн-голосование, которое длится сутки, и только десять участников, набравших больше всех голосов, будут выступать со своей песней на отчетном концерте. Чимин на сто процентов уверен, что уж в десятку-то они попадут, но все равно нервничает. Даже слишком нервничает, и Юнги, пытаясь его отвлечь, предлагает устроить на выходных совместный отдых и поехать куда-то за город. Туда, где тихо, спокойно и нет даже интернета, чтобы не было возможности — а значит и соблазна — обновлять страницу сайта с голосованием каждые пять секунд. Идея кажется хорошей, и Чимин соглашается, но эффект получается обратный: теперь он нервничает еще и из-за поездки. Потому что, хоть это и обычное времяпровождение для парочек, они с Юнги впервые поедут куда-то вдвоем. И целые выходные проведут вместе. — Я не узнаю Юнги-хена, — подшучивает Тэхен, когда Чимин рассказывает ему об этом. — Он сам предложил тебе куда-то поехать? Отдохнуть? Нет, это точно не Мин Юнги. Признавайся, что ты с ним сделал? И Чимину ничего не остается кроме как признаться, что они все же записали песню на конкурс и он теперь места себе не находит от волнения. Тэхен тоже пытается его отвлечь, и вот у него это действительно получается. Он омега и точно знает, что шопинг перед отпуском — лучший способ занять чем-то мысли и успокоить нервы. Весь вечер пятницы они вдвоем проводят в торговом центре, откуда Чимин уходит во всеоружии. И несколько озадаченный. — Ты точно уверен, что это хорошая идея? — шепотом спрашивает он в такси, наклонившись к Тэхену. — Что именно? — Ну… чулки. — Спросишь об этом у Юнги-хена, — подмигивает Тэхен. — Если, конечно, он сможет вернуть себе дар речи после того, как тебя в них увидит. Менее озадаченным после этого Чимин не становится и даже просит Тэхена забрать «всеоружие» к себе в общежитие, аргументируя это тем, что если бабушка случайно увидит подобное среди его вещей, больше никогда не выпустит своего внука из дома. Тэхен предлагает забрать в общежитие не только покупки, но и Чимина, пользуясь тем, что сосед как всегда уехал на выходные. Они быстро собирают Чимину сумку для предстоящей поездки и отправляются на ночевку к Тэхену, но еще полночи болтают, потому что Чимин не может уснуть. А утром Тэхен отправляет его на такси к Юнги-хену, возвращается к себе в комнату, открывает ноутбук и заходит на сайт конкурса. Он, как прилежный лучший друг, позаботившись о душевном равновесии Чимина, собирается теперь вместо него обновлять страницу с голосованием каждые пять секунд… Чимин в такси, направляясь к Юнги, может думать только о тех проклятых чулках. И о белье, которое идет к ним в комплекте. Если в этом и состоял план Тэхена — то Тэхен молодец, сработало на все сто. За этими мыслями Чимин совсем забывает о голосовании, которое должно было стартовать как раз этим утром. Пока ему не приходит сообщение от Тэхена: «Вы использовали какие-то псевдонимы? Не могу найти вас среди участников». Чимин сразу же забывает и о чулках, и о смущении, и о вопросе, который занимал все его внимание со вчерашнего вечера: «А не слишком ли?». Он с телефона заходит на страницу с голосованием и судорожно просматривает всех участников, и с каждой новой строчкой, по мере приближения к концу списка, сердце ухает в ушах все громче и отчаяннее. Этого просто не может быть. Их песни и правда нет. Сначала Чимин решает, что это просто какая-то ошибка. Письмо не дошло, файл не прикрепился или еще какая-нибудь такая же досадная мелочь, из-за которой их заявку не засчитали. Всякое ведь бывает, правда? Не может же быть, чтобы Юнги не отправил ее? Он сказал, что все сделал. Но потом Чимин не к месту начинает вспоминать, как Юнги, читая текст песни, насмешливо обозвал ее «розовыми соплями». Он, конечно, позже все объяснил, но… Он действительно был честен тогда или же просто говорил все это, чтобы успокоить Чимина? Хотелось ему верить, но во время записи он так легкомысленно относился к работе. Чимина ведь еще тогда это напрягло, потому что такое поведение было совсем не свойственно перфекционисту Юнги… «Нет, это точно не Мин Юнги. Признавайся, что ты с ним сделал?» Шутки шутками, но зачем он на самом деле пригласил его в эту поездку? Действительно для того, чтобы Чимин меньше нервничал, или… для того, чтобы Чимин даже не узнал, что их нет среди участников? Ведь после голосования достаточно было бы просто сказать, что они не прошли в финал, ну, бывает, ничего страшного, в следующий раз получится… Чимин бы расстроился, но поверил. Он бы поверил Юнги. Он ведь всегда ему верит. Но зачем Юнги так поступать? Почему? На глаза наворачиваются слезы, и Чимин, зажмурившись, закрывает лицо руками. Он не хочет признавать этого даже перед самим собой, но… он ведь знает ответ на этот вопрос. Юнги просто не нравится песня. Не нравилась с самого начала, и итоговый результат его тоже не устроил. Для него это был — и остается — просто неудачный совместный проект. И он не захотел с ним светиться на конкурсе, тем более в дуэте с первокурсником, который даже толком не умеет петь. Не захотел портить репутацию музыкального гения. Потому что этот конкурс — не просто университетское соревнование, в составе жюри есть известные продюсеры и представители крупных агентств, для многих участников это — шанс привлечь к себе внимание и получить приглашение на стажировку. И Юнги наверняка тоже воспринимает это так. Один только Чимин, наивный дурак, напридумывал себе невесть что… Признание, красивый жест… — Приехали, — вдруг слышит он чужой голос и удивленно поднимает голову. Он даже забыл, что находится в такси. Не заметил, как они остановились. Водитель — пожилой омега — поворачивается к нему и смотрит слегка обеспокоенно. — Все в порядке? Чимин поспешно вытирает влажные дорожки со щек, потерянно кивает и достает кошелек, чтобы расплатиться. Водитель помогает ему достать из багажника сумку, бросает неуверенный взгляд, словно хочет еще что-то сказать, но так и не говорит, просто молча уезжает. Юнги, который ждал на детской площадке рядом с домом, сразу же подходит и забирает из рук Чимина сумку. — Долго вы, я здесь уже минут десять торчу. Тэхен написал, что ты едешь… Чимин? — Он обхватывает его подбородок и приподнимает голову, внимательно прищурившись. — Малыш, что-то случилось? На тебе лица нет. Чимин перехватывает его запястье и тянет вниз, заставляя опустить руку. И едва слышно говорит, опасаясь, что голос подведет его: — Давай зайдем. Он не хочет начинать этот разговор на улице. Он вообще не хочет начинать этот разговор. И не хочет задавать вопрос, на который попросту боится услышать ответ. И поэтому, когда они поднимаются и заходят в квартиру, только безразлично уточняет: — Хосок-хен дома? — Не поверишь — в библиотеке. Вот что с людьми делает конец семестра, — Юнги отвечает как ни в чем не бывало, но посматривает настороженно. — Проходи. Или так и будешь стоять у двери? Чимин не двигается с места. Но ему все равно кажется, что он, балансируя на краю высокой скалы, делает шаг вниз, когда собирается с духом и все же спрашивает: — Ты не отправил нашу заявку на конкурс? Юнги не отвечает, но ответ уже и не нужен. Его реакция говорит сама за себя. Его взгляд, в котором лишь немного сожаления — и ни капли удивления. Чимин до последнего надеялся, что это снова он себя накрутил, что просто произошла какая-то ошибка, а Юнги сейчас удивится, скажет, что все отправил, пойдет проверять страницу со списком участников, как это раньше сделал сам Чимин, чтобы убедиться, что их заявку по какой-то причине не засчитали… — Послушай, малыш, — осторожно начинает Юнги вместо этого, но Чимин перебивает его: — Нет, хватит, — он неверяще мотает головой и отступает на шаг, но упирается спиной во входную дверь. — Хватит, я больше не хочу ничего слушать! Я знаю, ты сейчас найдешь сотню объяснений, ты всегда находишь! Скажешь что угодно, только не истери, малыш, да?! — Чимин… — Конечно, ты всегда очень красиво говоришь, на все соглашаешься, «да-да, так и сделаем, обязательно, как скажешь», а потом просто поступаешь, как тебе вздумается, наплевав на меня и мои желания! — Не надо делать из мухи слона, это просто песня… — Это не просто песня! — Чимин срывается и громко всхлипывает, но тут же зло утирает глаза рукой. Нет, он не будет плакать перед Юнги, как пятилетка. Даже если больно настолько, будто тот пренебрег не музыкой, которую они вместе записали, а всеми его чувствами. — Для меня это было важно! Но тебе плевать на то, что для меня важно, для тебя все это только дурацкие капризы, правда? Ты ведь не воспринимаешь меня всерьез! И никогда не воспринимал! Взгляд Юнги вдруг меняется, словно в нем что-то ломается. Напряженное молчание повисает в воздухе, и Чимин впервые видит своего альфу откровенно… злым. — Я не воспринимаю тебя всерьез? — глухо спрашивает Юнги. — Может, это просто ты ведешь себя как избалованный ребенок? Устраиваешь мне истерики на ровном месте, ничего не хочешь слушать, демонстративно хлопаешь дверьми, когда тебе что-то не понравилось! Хочешь, чтобы к тебе относились серьезно? Так повзрослей! Чимину кажется, что это не слова, а маленькие острые ножи, которые Юнги бросает в самое уязвимое место на его теле. Хотя он всего лишь подтверждает то, что Чимин и так знал. Просто не хотел замечать. Предпочитал верить иллюзиям, позволял себя обманывать. Радостно обманывался сам. Он ведь и правда поверил, что в их отношениях что-то изменилось… А теперь Юнги наконец-то честно признал очевидное, но столкнуться с этим оказалось слишком больно. И чтобы не чувствовать этой боли, Чимин хватается за единственное, что у него есть помимо нее — ярость. Он позволяет ей взять над ним верх, он упивается ею, и ярость становится его щитом и оружием. — Я-то повзрослею. А вот ты так и останешься мудаком, который не умеет любить никого, кроме себя. Глаза Юнги снова напоминают холодные угольки. Теперь почему-то острые, как кристаллики черного льда. — Если я мудак, которому на тебя плевать, то почему ты еще здесь? Я тебя не держу. Впервые он указывает Чимину на дверь. Раньше, как бы они ни ссорились, Юнги никогда не говорил ему уйти… — Прекрасно, — шипит Чимин. — Мне не нужен рядом человек, который меня ни во что не ставит! Не говоря больше ни слова, он разворачивается и уходит. В этот раз Юнги его не останавливает. Не догоняет. Даже не пытается. Ярость, что кипит внутри Чимина, почему-то не туманит мысли, а наоборот — помогает соображать ясно. Ее хватает на то, чтобы спуститься, поймать себе такси, даже написать Тэхену, что он скоро будет у него… Понимание того, что на самом деле только что произошло, накатывает на Чимина уже в машине — медленно и неотвратимо, как лавина в горах. У него начинают дрожать руки. Он обнимает себя за плечи, весь сжимается на заднем сидении, но уже никак не может справиться со своими эмоциями. Ему даже кажется, что он слышит грохот, с которым тонны снега подступают, чтобы поглотить его навсегда. Тэхен понимает, что дело плохо, еще когда получает смску от Чимина, который вместо того, чтобы укатить со своим альфой на отдых, почему-то возвращается в общежитие. Хотя, по правде, предчувствие беды появилось у него еще тогда, когда Чимин не ответил на предыдущее сообщение. Тогда Тэхен написал Юнги — просто на всякий случай — чтобы тот встретил Чимина. Он надеялся, что все это какое-то недоразумение, и эти двое все решат. «Не решили», — сразу же видит Тэхен, когда Чимин выходит из машины. Весь в слезах. Он смотрит, как раненый олененок, одними глазами умоляя либо спасти его, либо добить. Следом из такси показывается водитель, молодой альфа, сходу начав тараторить: — Я его и пальцем не тронул, слова не сказал, я не знаю, чего он, просто вдруг начал плакать… — Все в порядке, — обрывает его Тэхен, внутренне поморщившись от того, насколько фальшиво прозвучала эта фраза сейчас. Нет, ничего не в порядке. Он подходит к Чимину и осторожно обнимает его, просто не придумав ничего лучше. Чувствует, как тот крепко вцепляется в его толстовку на спине, словно Тэхен — его единственное спасение. И знает, что услышит, еще до того, как Чимин надломленным голосом, то и дело срываясь на рыдания, произносит: — Хен… Всё… Всё кончено, хен.