ad infinitum

Нет, она никогда не считала её своим врагом. Вопреки убеждениям всех окружавших её людей, направо и налево твердивших, что Охотники за Стеллароном — преступники, она никогда не считала это угрозой. Дело было вовсе не в том, что она была единственным её воспоминанием. Дело было не в том, что она знала только её улыбку и ничего не знала о её преступлениях. Она просто всегда точно была убеждена, что Кафка ей не враг. Не может им быть. Нет, она никогда не считала её своим другом. Для дружбы эта женщина совсем не подходила, всегда была слишком немногословна и слишком категорична, а встречи с ней больше походили на судебный допрос. Что уж гадать, когда кроме вас двоих за твоей спиной стоит команда людей, всецело подчиняющихся КММ и, безусловно, косо смотрящих на неё. Ах да, она же преступница. А преступники не бывают друзьями тех, кто спасает мир. Спасала ли она мир на самом деле? С тех пор, как она пришла в сознание, в голову въелись нежно сказанные слова: «Однажды тебе предстоит сделать выбор.» Когда будет это «однажды» или оно уже наступило, когда Стелла ступила на борт экспресса? Нет, она никогда не думала о ней. Ну, может, пару раз перед сном, разглядывая глухой потолок в попытке заснуть. Перед глазами всплывало болезненно родное лицо, малиновые волосы, внимательные глаза, отчуждённые, но изучающие. Они впивались в неё острыми иглами и не давали проникнуть в ответ, вглядишься в них — там нет ничего. Нет ответов на вопросы, которые так хочется задать. Где ты сейчас, Кафка? Помнишь ли ты меня? Нет, она не злилась, когда в Лофу им не предоставили возможности поговорить наедине. Руки Кафки были крепко сцеплены мигающей голограммой наручников, она мягко улыбалась, протягивая слово за словом. «Есть ли у тебя вопросы ко мне?» Да, есть. Миллион вопросов. Но я не могу задать ни одного, пока ты стоишь передо мной, как осуждённая преступница, пока смотришь на меня такими невинными глазами, но я знаю, что за ними скрывается весь твой мир. Но ты не показываешь его мне. Нет, она не испугалась, когда её руки оказались прижаты крепкой искрящейся нитью к холодной стене. Это что, приёмная Лофу? Или её собственная комната? Всё было размыто вокруг, перед глазами была только Кафка, с её милой спокойной улыбкой. Она говорила что-то, но Стелла ничего не слышала, она замерла, удерживая чужой взгляд, и не могла пошевелиться. Не потому, что её руки были придавлены к стене. Она оцепенела, видя её так близко и осознавая, что на этот раз они остались совсем одни. Наконец она могла говорить с ней, но она плотно сжимала губы, не произнося ни звука. — У нас не так много времени, знаешь? Кафка наклонила голову, убрав руки за спину и подходя ближе. Её улыбка переросла в лисью ухмылку. Ну да, конечно. Она ведь видела Стеллу такой беззащитной. Такой же беззащитной, когда в её груди ещё не томился Стелларон, когда она была похожа на восковую куклу, сонно склонившую голову. А сейчас она уже живая, но также растерянно смотрит на неё, как тогда, когда она в первый раз открыла глаза. — Кафка, к чему это? Отпусти меня. Давай просто поговорим. — Давай. Стелла дёрнула руками в предвкушении освобождения, но Кафка не шелохнулась. Она умилённо усмехнулась, делая ещё один шаг навстречу. Их лица сравнялись друг с другом. Она чувствовала её дыхание. О Боже, она действительно чувствовала её дыхание. Медленное, размеренное, присущее её постоянному спокойствию сфинкса. Протест застыл у Стеллы на губах, просьбы освободить затерялись в мыслях, проваливаясь в темноту, она думала только о том, что Кафка так близко. Она никогда ещё не видела её так близко. Нет, она не была смущена. Не пыталась отвести взгляд, её щёки не вспыхнули румянцем. Но глядя на мягкие губы Кафки ей нестерпимо хотелось почувствовать их вкус. Прижаться к её телу. Быть ещё ближе. Ведь они никогда не были близки на уровне отношений, и Стелла не верила, что это вообще может случиться. Она ведь спасает мир, а спасающие мир не ведут дружбу с преступниками. Но это всё не имело значения, когда Кафка стояла прямо перед ней и давящая возможность стать ближе хотя бы телами прижимала Стеллу со всех сторон. Искрящиеся нити на её руках не делали больно. Кафка не могла сделать ей больно. Даже когда нить неспешно сомкнулась вокруг её горла и начала сжиматься и сжиматься, пока Стелла не почувствовала, что ей тяжело дышать. Она видела перед собой шелковистую улыбку Кафки и ей даже не пришло в голову попросить её остановиться. Она хватала ртом воздух, но не отводила глаза. Будто бы, если хоть на секунду посмотришь в сторону, Кафка исчезнет и томящееся ожидание сменится разочарованием. Нить ослабла, позволяя ей дышать, потом снова натянулась, всё туже и туже. — Я подарила тебе дыхание. Я же его и отнимаю. Кафка будто разговаривала сама с собой. В её глазах плясали едва заметные огоньки наслаждения, она так долго молчала, что её голос влился тягучим мёдом в уши задыхающейся Стеллы. Она чувствовала, что сейчас потеряет сознание, но ей не было страшно. В животе стягивался узел от чувства тяжести на своей шее. От чувства, что над ней взяли контроль. Что Кафка взяла над ней контроль. Нет, она не вздрогнула, когда Кафка наклонилась к ней и коснулась её щеки. Прижала её губы к своим, не убирая с лица улыбку. Нить на шее снова ослабла и вконец исчезла, давая Стелле дышать. В губы, что ласково изучали её рот, как изучали когда-то глаза. Её дыхание сбилось в учащённые выдохи, сопровождаемые тихим, едва различимым мычанием. Хриплый стон сорвался из её рта, когда Кафка провела по её груди пальцем, задевая сосок. Она забыла о времени. О чёртовой КММ, об экспрессе, о том, что спасители мира не дружат с преступниками. Сейчас её тело горело от лёгких прикосновений чужих пальцев. Чужих губ. Чужого тела. Было жарко. Мокро, вязко и обжигающе приятно. Губы Кафки ни на секунду не отрывались от её. Она касалась аккуратно, почти с трепетом, неожиданно останавливаясь и снова продолжая, быстрее и настойчивей. Стелла поддавалась бёдрами навстречу чужой руке, плавясь свечой от каждого нового прикосновения. Её ещё никогда никто так не трогал. И она не хотела, чтобы так её трогал кто-то, кроме Кафки. Да никто и не мог так трогать. Она стиснула кулаки в испепеляющем желании прикоснуться к ней в ответ, но нити крепко стягивали её запястья и сквозь поцелуй Кафка слащаво усмехнулась. Стелла в нарастающем детском негодовании нахмурилась, но вырвавшийся с губ стон не дал ей разозлиться. На Кафку невозможно было злиться. Её руки, казалось, знали каждый сантиметр тела Стеллы, знали, как сделать её ещё более беспомощной, чем она была до этого. Её ноги подрагивали от нарастающего внутри чувства, разливающегося по ней неотвратимой волной, она не успевала отвечать на поцелуи, приоткрыв рот и тяжело дыша. Кафка провела языком по её губе, опустилась к шее, всасываясь в кожу с вампирской жадностью. Стелла перестала слышать что-либо, кроме собственных стонов. Она чувствовала за собой холодную стену и думала только о том, как близки они были с Кафкой сейчас. Их тела понимали друг друга без слов, потому что Кафка знала, что Стелле приятно, а Стелла знала, что Кафке приятно. Приятно ощущать власть. Она была не против находиться под её властью. Никогда не была против. Сдавленно выдыхая, Стелла сжала ноги и их тут же снова развела чужая рука, не резко, но ласково и лилейно. Её колени задрожали, вырывая из неё стон за стоном, а голова предательски опустилась на грудь. — Смотри на меня. Голос казался таким же искрящимся, как нити, что стягивали её руки. Слова застыли у неё в голове, отдались металлическим звоном в её ушах и тело безвольно подчинилось, взгляд снова встретился с туманными глазами, с довольной улыбкой. Стелла впервые не выдержала этого взгляда. Она подалась навстречу, выгнувшись в спине, рассыпалась на мелкие кусочки, глотая воздух и шепча чужое имя. Нет, она не считала её своим врагом. Не считала своим другом, ведь спасать мир нельзя, общаясь с преступниками. Возможно, им никогда и не суждено было сблизиться. Но глядя в глухой потолок перед сном, она вспоминала её прикосновения, и её тело сгорало от желания почувствовать их вновь. Где ты сейчас, Кафка? Встретимся ли мы снова?