The Purge

***

      Первые недели после свадьбы Джеймс и Мэри просто наслаждались новым статусом и обществом друг друга. Лето начиналось удачно — стояла тёплая, солнечная погода, без навязчивой жары и тревожных гроз. Мэри, из уважения к своему древнему роду, взяла себе двойную фамилию. Джеймс не возражал — ухмылялся только, когда ей приходилось втискивать все эти буквы в какую-нибудь маленькую графу на документе. Семейная жизнь, если судить в целом, ему пока нравилась, и он не обращал внимания на постоянные дурацкие шутки от коллеги.       Всё пошло под откос примерно с того момента, когда Мэри принесла домой туристическую брошюру, в которой рассказывалось о городке Сайлент Хилл. Она всерьёз вознамерилась провести их медовый месяц в этом захолустье — взахлёб рассказывала, что основатели Шепардс Глен когда-то сбежали именно из Сайлент Хилла, и ей не терпелось приблизиться к истории города. Мэри томно закатывала глаза, прижимала к груди руки и убеждала Джеймса, что ему там точно, всенепременно понравится. — Милая, — только и сумел выдавить из себя он, — но это же дыра. Я думал, что мы с тобой полетим на Юг, к пальмам, под солнышком погреемся, поплаваем в океане... — Юг, — Мэри презрительно наморщила нос. — Вернёмся домой загорелыми, как дорожные рабочие — вот это изысканность и вкус, я понимаю. Джеймс, ты не представляешь, что это за место — Сайлент Хилл! Пожалуйста, давай съездим туда! Там есть отель с шикарным видом на озеро, вот, погляди, — она всучила ему ещё один буклет. — В этом городе живёт настоящая магия — его не покинули древние индейские боги!       Когда Мэри убежала к телефону, Джеймс мысленно обратился к древним индейским богам с просьбой не дать семейству Шепард-Сандерленд провести свой медовый месяц в Сайлент Хилле.       Его мольбы оказались безжалостно проигнорированы.       Мэри, будто много лет проработавшая профессиональным менеджером какого-нибудь артиста эстрады, смело бросилась бронировать номер в отеле, обзвонила все конторы, которые устраивали экскурсии в тех районах, спросила о турах, графике, маршрутах... Джеймсу, как в детстве, захотелось забиться в тёмный уголок, закрыть ладонями уши и переждать бурю. Но он больше не имел права так поступать — тем более, Мэри в жёны он выбрал сам, его никто не заставлял делать ей предложение. В качестве слабой попытки протеста он съездил к папе и попросил у него старую военную куртку М-1951, пестрящую разноцветными нашивками. Мэри, увидев этот наряд на Джеймсе, подозрительно прищурилась и поджала губы. — Дорогая, я уверен, что в Сайлент Хилле все так одеваются, — с абсолютно невозмутимым лицом произнёс он. — Ты же сама сказала, что это древний город... — Ты издеваешься, — прошипела она. — Нисколечко. — Ладно, — Мэри вздохнула, — каждый имеет право на самовыражение. Посмотри, пожалуйста, какой номер тебе больше нравится — триста десятый или триста двенадцатый? На втором этаже все уже заняты... — Отель на самом деле такой популярный у туристов, или хозяева создают видимость? — нахмурился Джеймс. — Кто же знает. Вот, — Мэри протянула ему мини-карту. — Давай лучше триста двенадцатый. В триста десятом дверь неудобно расположена — не могли в другой угол её врезать... — Всё-всё, выбираем этот, — она махнула рукой, перебивая его ворчание, и схватилась за телефон. — Добрый день, я снова звоню вам по поводу комнаты на третьем этаже...       И, вместо того, чтобы пару недель нежиться на тёплом океанском побережье какой-нибудь Калифорнии или Флориды, Джеймс, изображая небывалую радость на лице, повёз Мэри в Сайлент Хилл.

***

      Город встретил их неожиданно дружелюбно — широкая обзорная площадка, одним краем упирающаяся в сосновый лес, открывала шикарный вид на озеро с причудливым названием Толука и его противоположный берег. Мэри моментально выцепила в толпе туристов фотографа и принялась ему позировать. Джеймсу пришлось присоединиться к ней, но Мэри, которая сама по себе была очень высокого роста, ещё и надела классические «лодочки» на каблуках, поэтому рядом с ней в кадре он смотрелся потрёпанным, маленьким и жалким. Мэри, впрочем, снимки понравились. Она заплатила за них и аккуратно, чтобы не помять, убрала в сумочку. Пока они медленно ехали по широкой Натан-авеню, огибающей весь город, Джеймс нечаянно наткнулся взглядом на рекламный щит ночного клуба, с которого призывно улыбалась ярко накрашенная брюнетка с бархатным чокером на шее. В её ледяных, прозрачно-голубых глазах плясали дьявольские искорки. — «Мария ждёт тебя в “Райской ночи”», — было подписано внизу. — Боюсь спросить... — начала Мэри.       Джеймс поспешно отвернулся, притворяясь, что внезапно лишился зрения. Дальнейшая дорога до отеля прошла без приключений. Само здание напомнило ему декорацию из фильмов ужасов — светлое, простое и небольшое, всего в три этажа, но зловещее какое-то, неприветливое. Во дворе, лестница от которого вела вниз, к лодочной пристани, стояли каменные фонтанчики в форме птиц; газоны, клумбы и кустарники были аккуратно подстрижены. На ресепшен им с Мэри выдали ключ от триста двенадцатого номера и с улыбкой пожелали удачного отдыха.       Их комната выглядела мило — небольшая, уютная, оформленная в мягких пастельных тонах. За огромными панорамными окнами простиралось бескрайнее с этого ракурса озеро Толука. Но Джеймс всё время ловил себя на мысли, что Мэри вписывалась в эту палитру и атмосферу городка, а он — нет. Как бы он ни храбрился и ни изображал энтузиазм, ему было откровенно скучно. Унылый отдых спасало только то, насколько в Сайлент Хилле была счастлива сама Мэри. Она словно бы светилась изнутри: когда ей надоело бродить по улочкам и смотреть в бинокли парка «Роузуотер», она купила тетради и буквально поселилась в местном музее, вытряхивая из работников всю информацию о прошлом городка, древнем культе, эпидемии, тюрьме... — Джеймс! — она неустанно тормошила его. — Ты слышал, что только что сказал экскурсовод?! — Нет, милая, я задумался. — Джеймс! — рассердилась Мэри. — Разве можно так! Ты представляешь: под этим музеем, где мы с тобой сейчас стоим, сохранились руины древней тюрьмы! Им почти триста лет! Где-то есть тайный ход, но пока его боятся трогать... — Боятся?.. — не понял он. — Почему? — Там, скорее всего, скопились ядовитые болотные газы... Тогда или исследователи отравятся, или будет мощный взрыв. — Хм, — прикинул Джеймс, впервые испытывая некоторое подобие интереса, — в такой экспедиции я бы поучаствовал. — Джеймс! — в третий раз завопила Мэри. — Уф, с тобой невозможно серьёзно разговаривать! — Но я же не шутил, — растерялся он. — Я бы правда хотел исследовать тюрьму Тулока. В таком резиновом костюме, знаешь, с баллоном за спиной, как у подводника... — Толука! — она надулась и отвернулась к картинам. — Дорогая, ну, пожалуйста, извини! Я куплю тебе твои любимые цветы, когда мы вернёмся в город. Мэри!       Она нетерпеливо передёрнула плечами. Со стороны это выглядело, как «я ещё немножко поиграю в обиду, но, в целом, ты уже прощён». Они и без ссор почти каждый день наведывались в цветочную лавку на окраине города, которая располагалась прямо под мостом на Натан-авеню — Джеймсу нравился тот магазинчик с вежливыми работниками. А вот картины, выставленные в музее, казались ему безликими — все, кроме одной, на которой палач в огромном треугольном металлическом шлеме держал в руке остро заточенное копьё, а позади него болтались клетки с казнёнными людьми. — «Туманный день, руины Правосудия», — гласила подпись под рамой. — Мэри, как ты думаешь... — М? — она обернулась. — Это фантазия художника, или у местных палачей реально были такие штуки на головах? — он ткнул в картину пальцем. — Как они видели через металл, кого им надо было казнить? И шлем же, наверняка, тяжёлый, разве можно в нём реально работать? — Фантазия, конечно, — Мэри улыбнулась. — На самом деле, тюремные палачи носили красные колпаки из ткани. Сейчас, я тебе покажу...       Картина о «руинах Правосудия», в отличие от многих других вещей, отчего-то прочно врезалась в память Джеймса. Он долго думал о ней, палач даже приснился ему пару раз — грозил копьём или проводил сросшимися пальцами по линии своей шеи, запрятанной где-то под железной пирамидой. Джеймс старался отвлекаться от этих кошмаров, глядя на счастливую, радостную Мэри. Она плотно исписала две толстые тетрадки мелким почерком, но, казалось, вообще не устала — уже набросала план будущей научной работы, выпросила почтовый адрес и телефон музея, познакомилась со всеми его работниками и работницами... Джеймс вдруг понял, что Мэри Шепард-Сандерленд родилась не в том веке и не в том месте — ей нужно было появиться на свет непосредственно в Сайлент Хилле пару столетий назад. Она действительно принадлежала городу, и это было настолько заметно, что бросилось бы в глаза даже непосвящённому человеку.

***

      Вселенная устроена так, что в обмен на удовольствие всегда требовалось чем-то жертвовать; в этот раз она тоже воззвала к равновесию.       Древняя магия, о которой так любила говорить Мэри, вскоре явилась за расплатой.       В первый раз Мэри раскашлялась во время лодочной прогулки по озеру — захлёбываясь до слёз и нехватки воздуха. Джеймс подумал, что она просто подавилась туманом, который в тот день был особенно густым и едким. Он торопливо причалил к берегу и отвёл Мэри в номер, где она более-менее пришла в себя. Весь следующий день она пролежала в кровати, не вставая — для подстраховки, и потом ей, кажется, полегчало. Однако приступы кашля не исчезли совсем, лишь затаились на короткое время. Они стали повторяться периодически не только в Сайлент Хилле, но и после возвращения домой, в Эшфилд. Сначала Мэри отмахивалась, списывая всё на смену климата, сырость и возникшую из-за музейной пыли аллергию. Джеймс терпел и не спорил. Вскоре начался учебный год, похолодало, и вместе с золотистой дождливой осенью пришёл сезон простуд... К ноябрю Мэри уже едва могла подняться с кровати — она ослабла, похудела, побледнела и постоянно кашляла. Заметив однажды, что она отхаркивала кровь, Джеймс буквально схватил её за руки, силой затолкал в машину и повёз в больницу. Сам он, если не считать сложных переломов обеих ног, не болел ничем тяжелее тонзиллита, поэтому от медицины был очень далёк. — «Что с ней такое? Туберкулёз? А почему я не болею? Заражусь позже?»       Местных врачей состояние Мэри очень озадачило. Они моментально госпитализировали её и принялись интенсивно обследовать. Доктора брали у неё бесчисленное количество анализов, выполняли биопсию ткани лёгких и бронхов несколько раз, делали снимки грудной клетки во всех проекциях... Посовещавшись, они пришли к выводу, что болезнь, которая поразила Мэри, им не известна, и развели руками, предложив Джеймсу перевести его супругу на паллиативный уход. Джеймс с таким раскладом не согласился — начал искать и вызванивать специалистов из других городов и штатов. Мэри же увядала с каждым днём. Она то разбухала от стероидов, то худела до просвечивающих сквозь тонкую бледную кожу костей, ей кололи антибиотики, цитостатики, какие-то экспериментальные, не доработанные до конца препараты... — Мистер Сандерленд, — как-то обратился к Джеймсу лечащий врач Мэри. — Да? — он обернулся. — Прошу Вас... давайте пройдём ко мне в кабинет. Вам лучше будет присесть. — О чём... — он растерялся, но доктор уверенно поманил его за собой, и Джеймс поспешил за ним.       В кабинете врач долго демонстрировал ему снимки, анализы в динамике, говорил что-то о не изученных ещё аутоиммунных процессах — состояниях, когда по неизвестной причине организм начинает атаковать сам себя. Всё, что Джеймс понял из этой сумбурной лекции — Мэри не выздоровеет. — Она... умрёт? — не веря своим ушам, уточнил он вслух. — Вы... Вы так шутите, что ли? — Мне очень жаль, — врач вздохнул. — Но Вы же доктор! Лечить людей — это Ваша прямая обязанность! Ваша работа! Как Вы можете просто дать ей умереть! После всего, что она уже пережила! — Вот именно, мистер Сандерленд. Мы врачи, а не боги. Всё, что было в наших силах, мы уже перепробовали. Боюсь, что у нас не осталось ни одной стратегии, которая была бы эффективна в её случае. Конечно, мы будем продолжать пытаться, и я, как её лечащий доктор... — Сколько ей осталось? — перебил его Джеймс. — Думаю... около шести месяцев. Максимум — три года, но это если считать с момента проявления первых симптомов...       Джеймс вышел из кабинета с ощущением, будто его ударили по голове чем-то тяжёлым и железным. К горлу поднималась тошнота, в глазах всё плыло, руки похолодели... Он надеялся, что Мэри спасёт хоть что-то — гормональное лечение, химиотерапия, пересадка лёгких, в конце концов, но его любимая женщина была обречена на мучительную смерть всего через каких-то жалких шесть месяцев. Каждый день будет причинять ей всё больше и больше боли, пока она либо не задохнётся, либо её органы не откажут один за другим из-за шока или побочных эффектов от лекарств...       В тот вечер Джеймс Сандерленд впервые в жизни напился так, что забыл, как его звали, и уснул прямо на улице — возле гаража, перемазавшись в весенней грязи.       Друзья постепенно отсеялись — мало кто был способен долго находиться в палате рядом с Мэри, которая кашляла кровью и пеной, билась в судорожных припадках на кровати и из-за этого стремительно теряла рассудок. Джеймс невыносимо по ней скучал. Он готов был смириться с тем, что Мэри лишилась своей аристократической красоты — мало ли, случается всякое, она могла заболеть чем-то ещё, очутиться в пожаре, попасть в аварию... Но вот её личности, её сути, которую Джеймс мысленно видел, как стеклянную вазу с яркой искрой внутри, ему не хватало. Сосуд потускнел и дал трещину, искра погасла; на её месте трепыхался слабый огонёк, расплывчатое гало, далёкий отблеск предыдущего источника.       В беде их осталось трое — Мэри, Джеймс и Фрэнк. Последний иногда привозил им еду, стирал одежду Джеймса в прачечной апартаментов, напоминал ему о сроках аренды или важных встречах... Джеймс без папиной поддержки полностью потерялся бы в реальности. Он забывал записывать ежедневные события, как делал это с детства, Мэри тоже больше не могла помочь, и он болтался, как оторванный от удочки поплавок в проруби. С приличного предприятия его уволили за прогулы и частые появления в нетрезвом виде, поэтому Джеймсу пришлось устроиться в какую-то сомнительную контору, проворачивающую не слишком честные сделки. Там и начальству, и коллегам было плевать, что у какого-то Джеймса Сандерленда трагически умирала жена — все тряслись за собственные шкуры.       Общаться с Мэри тоже стало невозможно. Она постоянно плакала, но её требования звучали настолько противоречиво, что у Джеймса начинала болеть голова. Мэри хотела, чтобы он одновременно не оставлял её и убрался прочь, чтобы больше никогда не приезжал, но держал за руку, успокаивал и говорил, что она поправится. От таких «качелей» Джеймса штормило физически: поднималось давление, ныли виски, болело за грудиной... Большую часть времени он просто стоял или сидел молча, потому что сказать ему было нечего. Если он привозил цветы, Мэри сбрасывала их на пол, но уже через несколько минут ревела и просила собрать то, что уцелело, в вазу... Есть твёрдую пищу она больше не могла — медсёстры или сам Джеймс вводили ей смесь шприцом через зонд, который торчал из её носа, так что сладкие подарки и конфеты отпадали моментально. Джеймс пытался расчесать остатки волос Мэри, чтобы те не сваливались в колтуны, но она так кричала, словно он сдирал с неё кожу, и он сдавался. Всё это разъедало его изнутри, поэтому он пил всё чаще и больше. Однажды он в прямом смысле этой фразы приполз к отцу на коленях и расплакался. — Пап, я больше не могу так, — всхлипывал он, стоя на четвереньках в дверном проёме. — Боже мой, Джимми, сынок, — Фрэнк, несмотря на не юный уже возраст, соскочил с кресла и бросился к нему. — Иди ко мне, скорее, я тебя обниму. Мэри... умерла? — Нет, — он мотнул головой, — но... я сейчас такое скажу... такое... — Что? — папа взглянул ему прямо в глаза. — Я уже хочу, чтобы она побыстрее... — Ох, Джимми, — Фрэнк качал его, как маленького, прямо на полу. — Да, это грех, но у всех нас — у людей, я имею в виду, запас сил разный, — он погладил его по голове. — Твоя мама была хрупкая, как статуэточка из хрусталя. Это я — бревно чёртово, что мне сделается, — вздохнул он. — Ты имеешь право на такие мысли, Джим. Ты устал. Но нам — и тебе, и мне, придётся быть с Мэри рядом, пока она... не завершит свой земной путь. Ты пообещал — помнишь? — Не помню, — простонал Джеймс. — ...в болезни и в здравии... — Фрэнк озвучил часть свадебной клятвы. — А, это, — он всхлипнул опять, — это да, было, говорил... Но ты... ты ведь не обещал? — Джим! — возмутился папа. — Ты мой ребёнок! Знаешь, когда ты родился, и я взял тебя на руки, то почувствовал, что чего-то внутри у меня не хватает. Кусочек моего сердца теперь вот тут, — он постучал пальцем по центру грудной клетки Джеймса. — С той самой минуты, как я увидел тебя. Я буду рядом с тобой, что бы ни случилось. — Почему я не... не люблю Мэри так сильно, как ты любишь меня? — в его горле встал комок, и он заикнулся. — Кто же может знать, — Фрэнк взъерошил его отросшую чёлку. — У всех всё идёт по-разному, сынок. Всегда. Сколько лет живу в этих апартаментах, ни одной похожей истории не видел. — Спасибо, — пробормотал Джеймс. — Ты голодный? У меня есть жареная картошка. — Нет, нет, я лучше домой... — Смотри, как хочешь.       Джеймс часто задумывался о суициде, но теперь ему было стыдно и совестно это делать — как же так, папа отдал ему часть себя, а он её загубит? Он пообещал себе терпеть, сжав зубы, столько, сколько потребуется. Тем более, у Мэри, якобы, появилась подружка — девочка по имени Лора, которую перевели из ожогового отделения. Джеймс не сталкивался с ней лично и не был уверен в том, что Мэри её не выдумала, но радовался тому, что она на короткое время перестала изводить постоянно и его, и себя.       Но потом жизнь поставила ему новую подножку. Джеймс не мог сказать точно, когда конкретно это случилось — для него все недели и даже месяцы слились в один беспросветный конгломерат из чего-то вязкого, который делился не на времена суток, а на «работа» — «больница» — «бар» — дом» — «работа». По пути откуда-то домой он, измотанный до предела, не справился с управлением на мокрой дороге и въехал прямо в металлический отбойник. Некоторое время он пролежал без сознания, уткнувшись лбом в руль, потом кое-как сумел очнуться, выползти на улицу и оценить ситуацию. Джеймс абсолютно не помнил, употреблял он в тот вечер алкоголь или нет — всё до момента аварии попросту вылетело из его головы. Однако он понимал, что за вождение в пьяном виде ему грозило лишение прав, штраф и даже уголовная ответственность. Поэтому вместо того, чтобы остановить какую-нибудь попутку и попросить вызвать дорожных полицейских, Джеймс собрал свои документы в рюкзак и пешком отправился до ближайшей телефонной будки, откуда набрал номер своего начальника.       Это было странно — обращаться к человеку, которого он едва знал, но Джеймс рассуждал, что если босс сумел сколотить незаконное предприятие, то и соответствующие знакомства у него должны быть. К счастью для него, он угадал — начальник пошёл навстречу верному Джеймсу и подсказал, куда можно нелегально сдать то, что осталось от машины, на металлолом. — Голову проверь только, — попросил босс, — мне твои мозги ещё пригодятся.       Но вот последним заниматься было уже некогда. Джеймс честно рассказал отцу об аварии и том, что продал разбитый автомобиль на запчасти «чёрным» дилерам, чтобы хотя бы частично погасить кредит. Он с жаром уверял папу, что не был пьян. Тот, кажется, ему не поверил — качал головой и вздыхал, но не осуждал вслух. Чтобы Джеймс не тратил время — их с Мэри съёмный дом располагался очень далеко от станции метро — Фрэнк опять одолжил ему свой старый «Понтиак», который был ещё вполне себе на ходу. Мэри дружила с несуществующей Лорой, у Джеймса снова была машина, его не уволили с работы...       ...Тем не менее, его начала преследовать страшная, постоянная, неукротимая головная боль. Она начиналась с момента пробуждения и сопровождала Джеймса целыми днями. Он пытался глушить её парацетамолом, ибупрофеном, алкоголем... Не помогало ничего. У него было ощущение, словно кто-то упорно выдавливал ему глаза изнутри. От этой боли тошнило, она выпивала силы, делала Джеймса ещё более вялым и забрала, кажется, у него последние остатки работоспособности. — Ты не был в больнице после аварии, — процедил босс, вызвав его к себе. — Как Вы... — Ты не в своём уме, Джеймс, — он помахал перед его лицом тем, что по чертежу должно было представлять собой отчёт. — Раньше ты никогда не делал таких тупых ошибок в таких простых документах. Это из-за травмы? Соображалка сломалась? — У меня... болит голова, — он обхватил виски ладонями. — Я не могу... сосредоточиться. Не могу думать. Почти не сплю от этой боли. Ни таблетки... ничего... — Джеймс, — тот поднял на него усталый и почему-то не злой, а сочувствующий взгляд. — Или ты отправляешься к хирургам лечиться, или я тебя увольняю. Пойми, я очень ценю твоё молчание, все твои переработки, ты мой самый беспроблемный сотрудник... был. Но у меня здесь не богадельня и не общественный приют для инвалидов. — Моя жена умирает. — Я знаю, и я не могу тебе с этим помочь. Могу только посоветовать толкового нейрохирурга... для тебя лично. Даю тебе пять дней, Джеймс. Если нет... — Спасибо, я дам Вам знать, что решил, — он хотел поклониться по-японски, но в его лоб снова воткнулись невидимые спицы, и он просто махнул рукой в жесте «до свидания». Начальник заметил, как Джеймс поёжился от боли, и выразительно покачав головой, вздохнул.       Он осторожно порулил не домой, а к «Высотам Южного Эшфилда» — собирался посоветоваться с папой. Возможно, Джеймсу в ближайшей перспективе потребуется серьёзное лечение, и кто-то должен будет приглядеть в это время за Мэри, но он не застал отца в апартаментах и не смог вывести его на разговор. Папа тоже уехал к доктору — в последнее время его начал мучить артрит, ему даже пришлось отказаться от охоты на уток. А на следующее утро Джеймсу позвонил лечащий врач Мэри и сказал, что жить ей осталось считанные дни, и он отпускает её на выходные домой — попрощаться.       Джеймс неожиданно почувствовал облегчение. Если Мэри буквально на грядущей неделе, окончив свои мучения, отлетит в рай, то он сам просто уйдёт на больничный, обследует голову, и...       Не завершив мысль, он разрыдался так, что из его носа закапала кровь. Мэри, его любимая, дорогая сердцу, единственная Мэри, которая уже почти три года — как и предсказывали медики — билась в припадках и кашляла, практически выплёвывая лёгкие, стремительно угасала, а он посмел беспокоиться о своей идиотской голове?! Ему стало так стыдно за свою слабость, что он опять налился крепким алкоголем в надежде уснуть. Но этим он сделал ещё хуже — по итогу просидел всю ночь, скрючившись от боли, на полу в туалете, потому что его мучила тошнота. Кажется, у него даже были галлюцинации — Джеймс слышал, как кто-то шептался за его спиной, хотя совершенно точно знал, что находился в доме один.

***

      Мэри привезли на специальном медицинском транспорте после обеда. Она иссохла до костей, её оставшиеся волосы, которые она упрямо отказывалась сбривать, свалялись всё-таки в рыжевато-бурый ком. Медсёстры старательно проинструктировали Джеймса, как и во сколько кормить её через зонд и вводить ей через катетеры старательно заготовленные и уже набранные в шприцы лекарства. Он законспектировал всё это на красном листе, одном из тех, что когда-то передал ему папа. В прошлом году он использовал часть из них, как декорации на Хэллоуин — изначально необычная бумага принадлежала одному из жильцов «Высот Южного Эшфилда», чудаковатому писателю по имени Джозеф. Теперь Джеймс думал, что красная заметка, в отличие от стандартной, белой, точно не ускользнёт от его взора — а, значит, все лекарства Мэри он даст вовремя. Он переложил её на кровать, поставил на столик рядом поднос с чайником и двумя чашками — разумеется, Мэри уже не питалась, как здоровые люди, это была просто декорация, и уселся на стул рядом с ней. Медсёстры повозились ещё немного со своим оборудованием, погрузили всё в автомобиль и уехали, оставив Джеймса и Мэри наедине. — Джеймс... — тихо произнесла она. — Не разговаривай, — почти шёпотом ответил он, — иначе ты опять начнёшь кашлять, а тебе нельзя. — Я... рада видеть тебя. — Не преувеличивай, — он вздохнул, — я приходил к тебе почти каждый день. — А я... а я... каждый раз рада, Джеймс. Я приготовила... письмо. Когда я... когда меня не будет, открой его. Конверт... — Тш-ш, ласточка, — он ласково провёл по её лицу подушечкой указательного пальца — там, где не было язв, ну, или где они успели зарубцеваться. Никто из врачей так и не выяснил, в чём было дело, они просто пытались облегчить ей боль. — Открою, обязательно открою. Хочешь, я включу тебе какой-нибудь фильм? — Нет, лучше... почитай мне. — Что тебе почитать?       Мэри выбрала книгу, и сначала всё шло нормально — она почти не задыхалась, Джеймс давал ей лекарства, они сумели немного поговорить... К полуночи ей стало хуже. Она тревожилась, плакала, металась по постели, опять сокрушалась о том, что больше никогда не побывает в Сайлент Хилле. — Этот город тебя и убил, — не сдержался Джеймс. — Что ты, — пробормотала она, — нет, нет, мне просто не повезло... Как бы я хотела ещё раз оказаться там, Джеймс... Пройтись по парку... — Мэри хмыкнула, прочищая горло, и это был плохой знак, — побывать в гостинице... В номере... том ... номере... где мы...       Она снова забилась в жутком, хриплом, свистящем кровавом кашле. Джеймс, вроде бы, должен был уже привыкнуть к этому, но каждый раз его руки холодели, а ноги слабели от ужаса. Конечно, он знал, что Мэри умрёт — более того, это случится вот-вот уже, на днях... Но отметить факт где-то в мыслях и наблюдать за процессом своими глазами — разные вещи. Он боялся до дрожи и застывшего в горле крика. Его охватило глупое детское желание позвонить Фрэнку и расплакаться — «папа, папочка, спаси». Он, превозмогая страх, хлопотал около Мэри несколько часов, пока ей не стало немного легче. Она дышала тяжело и прерывисто, вены на её висках и шее вздулись, мокнущие язвы на лице и плечах сочились полупрозрачной сукровицей. — Давай представим, что мы опять в отеле «Лэйквью», — когда Мэри затихла и некрепко задремала на кровати, которая казалась под ней огромной, — в комнате номер триста двенадцать. За окнами туман — в твоём чёр... любимом Сайлент Хилле всегда туман. Мы проснулись, сейчас будем звонить в ресторан, чтобы нам завтрак принесли... Яичница подгорит, ты возмутишься, джем дадут не из тех ягод...       Мэри медленно выдохнула, пару раз кашлянула и вновь провалилась в неглубокий, поверхностный сон. — Потом мы умоемся, оденемся и пойдём в парк. Попытаемся там через бинокли лодочников на озере разглядеть... Всё опять будет в тумане. Как под одеялом. Ш-ш-ш, — Джеймс не понял, кого он успокаивал — себя или жену. — Я с тобой, Мэри. Ш-ш-ш. — Я боюсь умирать, — одними губами, слипшимися от крови, пролепетала она, — но и так не хочу больше...       Джеймс в очередной раз промолчал, потому что ответить ему было нечего. Когда Мэри уснула крепче, он совершил страшную вещь — украл у неё одну из ампул с наркотическим обезболивающим препаратом и просто выпил её содержимое. В голове снова начинала пульсировать боль — Джеймс тревожился, что вовсе не уснёт, и завтра из-за этого будет ни на что не способен, а сама Мэри позаботиться о себе точно не сможет. Он задремал на какое-то время, и, очнувшись, увидел, что за окном занимался нежный рассвет. И снова, как три — с половиной — года назад, свет уличного фонаря падал прямо на Мэри, ломаясь об оконное стекло, только радуга вокруг неё теперь выглядела тусклой, едва различимой.       Лицо Мэри было похоже на обезображенную или облепленную театральным гримом маску. Она лежала спокойно, умиротворённо спала, её грудь ровно вздымалась.       Джеймс понял, что не в состоянии больше выносить её страдания. Что он не выдержит, если она закашляется снова. Не сможет слушать, как Мэри будет хрипеть и выть в агонии.       Его руки всегда действовали быстрее головы — так и сейчас, повинуясь какому-то дьявольскому, страшному, первобытному почти порыву, он выхватил с кресла небольшую диванную подушку и крепко прижал её к лицу спящей жены. Вместо крови по его сосудам потекло что-то обжигающее, вязкое, чёрное, будто в него влили мерзко пахнущую синтетической гарью расплавленную полиэтиленовую смолу. Мэри вздрогнула, издала слабый стон, рефлекторными, хаотичными движениями попыталась сбросить подушку с себя... Он чувствовал, что плакал, но нажим не ослаблял — наоборот, придавил локтем сильнее. Мэри захрипела, несколько раз конвульсивно дёрнулась и обмякла. Он выждал ещё немного и убрал подушку с её лица. На её запавших щеках, по обеим сторонам от губ, уже начали наливаться два почти симметричных кровоподтёка, губы посинели, глаза ввалились... Джеймс встал, выронил подушку и беспомощно отступил назад. Его рассеянный взгляд наткнулся на красный лист, пришпиленный к стене булавкой, и тут на него накатил такой приступ головной боли, что Джеймс, не в силах с ним совладать, закричал в полный голос. Кто-то словно пытался высверлить его глаза двумя раскалёнными шуруповёртами, из носа буквально хлынула кровь, уши заложило, а потом его ноги подломились под его весом, и он отключился.       Очнулся Джеймс оттого, что ему было неудобно, жёстко и холодно. Он кое-как разлепил опухшие глаза, растерянно соскоблил пальцами запёкшуюся кровь, что вытекла из его носа, с подбородка, и попробовал встать. Стены слегка качнулись в стороны, но вскоре головокружение прекратилось. Джеймс с удивлением обнаружил, что лежал на полу, около него валялась диванная подушка, а на односпальной кровати, которую папа выделил из апартаментов... — Мэри! — позабыв о дурноте, Джеймс вскочил на ноги и бросился к ней. — Мэри! Нет, Мэри, нет, нет! — он разрыдался. — Моя Мэри... моя любимая ласточка... как же я... где я был...       Он совершенно не помнил, как это произошло — наверное, ему опять стало плохо из-за травмы головы, он упал в обморок, а Мэри начала кашлять и задохнулась без его помощи. Джеймс плакал, сжимая судорожно её обе похолодевшие руки. Нужно было позвонить в больницу, но он представил, что тело Мэри заберут, вскроют, разберут на органы, отправят по частям в какой-нибудь научно-исследовательский институт...       Когда Джеймс думал об этом, горе и гнев разъедали его изнутри, как ржавчина. Мэри — не подопытный кролик! Она заслужила, чтобы её похоронили в самом милом и священном для неё месте — старинном городке под названием Сайлент Хилл. Джеймс не мог заставить себя смириться с тем, что Мэри просто вот так взяла и умерла. Она должна была окончить последний курс, дописать свою чёртову научную работу, читать её с трибун так, чтобы все хлопали ей, восхищались, задавали вопросы, и она охотно, купаясь во внимании и восторженных взглядах, отвечала бы каждому. Он представлял её в академической шапочке и мантии, улыбающуюся, гордую, полную сил... Вместо этого перед ним лежало изуродованное неизвестной болезнью, иссохшее тело, оболочка без души. От несправедливости хотелось кричать до хрипоты и жжения в груди.       Он аккуратно — насколько это было возможно — вытащил из неё катетеры, потом тщательно вымыл Мэри под душем, постарался, высушивая, распутать её волосы... Джеймс натянул на неё светло-розовое платье в цветочек, которое теперь было безнадёжно ей велико, замотал её тело в покрывало, как в саван, взвалил его на плечо и отнёс в машину. Там он бережно посадил Мэри на заднее сиденье и даже пристегнул ремнями безопасности, чтобы она не свалилась набок на поворотах. Вернувшись в дом, он убрал сменные впитывающие пелёнки в мусорный пакет, сгрузил чистые чашки в кухонную раковину, перестелил простыни и наволочки на кровати... Наводя порядок, он случайно обнаружил в карманах пижамы Мэри конверт и ещё несколько альбомных листов, сложенных в несколько раз. Он вынул их, помял в руках и оставил на столике у входной двери. Хмурясь, он недовольно огляделся: чего-то всё равно не хватало. Джеймс посмотрелся в зеркало и вдруг понял.       Раз они с Мэри отправлялись в Сайлент Хилл, то и выглядеть он должен соответствующе!       Он переоделся практически в те же самые вещи, что носил в отпуске три года назад — футболку, тонкий серый джемпер, застиранные джинсы... В качестве финального штриха Джеймс накинул на себя папину военную куртку. Он любил все оттенки зелёного цвета, и предметы его верхней одежды практически не отличались друг от друга, но отчего-то ему стало важно воссоздать свой образ из лета девяносто первого года. Обув грубые ботинки с металлическими пряжками, которые Джеймс купил в прошлой, холостяцкой жизни перед поездкой на какой-то рок-концерт, он сунул конверт и листы от Мэри в карман куртки, выбросил мусор в бак около почтового ящика и сел в папин «Понтиак». Двигатель разогревался очень долго — стоял октябрь, ночами и по утрам уже подкрадывались заморозки. Джеймс проверил, не забыл ли он карты, сверился с ежедневником, который упорно пытался вести даже через головную боль и постоянное опьянение, и тронулся с места.       Дорогу до Сайлент Хилла он практически не запомнил. Вообще, чем дальше он оказывался от дома, тем страннее и нереальнее казалось всё вокруг. Он выпил ещё одну ампулу, что взял у Мэри — теперь уже точно никто не установил бы, какое количество лекарства она успела принять в последний раз. Деревья укоризненно качали золотистыми, бурыми и рыжими макушками, облака сбивались в плотные сиреневато-сизо-серые кучки, не пропуская ни одного, даже самого тоненького и бледного, солнечного лучика. Поднимался ветер. Неожиданно сверкнула молния, по небу прокатился мощный удар грома, мутные капли дождя тут же забарабанили по стёклам. Около развилки Джеймс увидел ярко-красный рекламный щит, и у него внезапно закружилась голова — так сильно, что ему пришлось съехать на обочину и дать по тормозам. Наверное, она бы заболела, если бы не проглоченные лекарства — именно об этом Джеймс успел подумать перед тем, как провалиться в короткий обморок. Когда он пришёл в сознание, что-то вокруг неуловимо изменилось. Вместо лиственного леса за окнами теперь простирался сосновый, густой и старый, живой как будто; по земле стелился плотный туман. Все встречные автомобили исчезли, словно растворившись в этой мгле. Джеймсу почему-то стало страшно оглядываться — он буквально судорожными движениями скрутил зеркало заднего вида и бросил на пол салона. Никогда прежде он не испытывал такого ужаса: в нём сидело ощущение, что он совершил нечто непоправимое и забыл. Каждый раз при попытке обернуться его головокружение возобновлялось, руки холодели и тряслись. Кое-как он дорулил до смотровой площадки Сайлент Хилла, где его ждало разочарование — главный мост по Натан-авеню оказался плотно перекрыт. Джеймс неаккуратно припарковался у туалета и выпал из «Понтиака» на улицу. Туман сразу же облепил его, стало трудно дышать, мысли слепились в тяжёлый ком. Он никак не мог вспомнить, зачем вообще сюда приехал. По инерции он сунул руку в карман куртки и с недоумением вытащил обычный почтовый конверт. На нём от руки почерком его жены было выведено имя «Мэри». Джеймс нахмурился и опёрся на фонарный столб, чтобы не упасть. Он осторожно вытащил из конверта лист бумаги и прочитал: — «В моих беспокойных снах я вижу этот город, Сайлент Хилл. Ты обещал, что когда-нибудь отвезёшь меня туда, но так и не сделал это. Что ж, теперь я там одна... В нашем «особом месте»... жду тебя...» — М-Мэри?.. — заикнулся он вслух, окончательно теряя связь с реальностью. — Неужели ты в этом городе?..       Отчего-то в мыслях у него отложилось, что Мэри умерла от болезни три года назад — то есть, она никак не могла ждать его в Сайлент Хилле прямо сейчас. Но вот же письмо, настоящее, и почерк совершенно точно принадлежал его супруге, Джеймс много раз перечитывал её конспекты, помнил, как Мэри выводила каждую букву... Значит, ему стоило бы поторопиться и найти её, исправить этот кошмар с её преждевременной и несправедливой гибелью! Он взял с переднего сиденья автомобиля карту Сайлент Хилла, а с приборной панели — красный карандаш, которым помечал изменения в маршрутах. Стараясь не смотреть в салон, Джеймс бегом поспешил к лестнице, что вела вниз, к обходной тропинке. Он даже, кажется, водительскую дверь не захлопнул — так сильно хотел убраться прочь от «Понтиака». Пока он в бодром темпе двигался в сторону кладбища, ему мерещилось, что его преследовал кто-то невидимый — за спиной словно чувствовалось зловещее холодное дыхание, которое, возможно, было просто сквозняком, и слышался звук шагов, повторявших его собственные. Но он не оборачивался, чтобы не терять время. Уже у самых ворот Джеймс по непонятной причине остановился около пересохшего колодца, по инерции заглянул внутрь и чётко увидел на дне круглой каменной шахты ярко-красный лист. В голову тут же воткнулись сотни шипов, и он застонал, сгибаясь пополам и обхватывая себя руками. — «Не смотри туда. Не смотри!» — он отступил назад и опять переключился на бег.       На кладбище Джеймс столкнулся с девушкой, возраст которой определить было сложно — лицо юное, но уставшее, да и низкий, с проскакивающими хриплыми нотками голос больше подошёл бы зрелой женщине, а не студентке. Та говорила что-то о тумане, о том, что город опасен, и не следовало бы туда соваться... Джеймс остановился бы, но его вело письмо от Мэри — горело в кармане куртки, словно пульсировало даже. Он проигнорировал все предупреждения девушки и отправился на пустые негостеприимные улицы Сайлент Хилла.