a gentle warmth (that doesn't hurt)

the instinctual gravitation toward warmth. Треклист: 1. gilded cage 2. free fall 3. mute 4. dum dum 5. paper doll 6. pipedream 7. gone 8. fade 9. closer 10. shatter 11. gunfire and its echo 12. the lingering ache 13. to live 14. the instinctual gravitation toward warmth       Че сидит рядом с одним из операторов, закинув одну ногу на спинку стула, опершись локтем на подлокотник кресла и положив голову на костяшки пальцев. Выражение его лица мягкое, когда он оглядывается на Кима.       Камера еще не включилась. Ничего страшного, если Ким будет пялиться на него.       Ким знает, что большинство людей сочли бы его «одержимым» — он такой во всем, и это одна из тех вещей, над которыми он работает с Моном в последние дни, теперь, когда его трезвость стала более стабильной, — но Че, похоже, не возражает большую часть времени. А еще, может быть, он немного навязчивый. Киму это очень нравится — взаимная одержимость — но иногда его также пугает, насколько глубоко они переплетены. Он чувствует, что полностью перестал бы существовать, если бы Че ушел от него. (Он знает, что ему следует поговорить об этом с Моном. Он знает, что это небезопасно. Особенно для такого, как он. Сейчас Че — не единственное хорошее, что есть в его жизни, но он составляет большую ее часть, что потеря почти наверняка убила бы его).       Но Че не уходит, по крайней мере, прямо сейчас. Он держится рядом, почти всегда в пределах досягаемости. Он пришел сегодня по расписанию, хотя в этом не было необходимости, хотя Ким даже не осмелился попросить его об этом. И он пристально наблюдает за Кимом со своего стула, не отводя взгляда больше чем на секунду.       Ким, возможно, более чем способен дать отпор любому, кто попытается причинить ему боль, обезопасить себя. Но он чувствует себя в безопасности тогда, когда Че смотрит на него.       Кто-то из персонала подходит и ставит бутылку с водой на пол у подножия маленького круглого кресла, на котором сидит Ким. Заходит Прим, чтобы в последний раз подправить макияж перед включением камер.       Это съемка для журнала и интервью для их социальных сетей. Они уже сделали основную часть фактических кадров для разворота журнала, и все, что осталось на сегодня — это съемка.       Стиль отличается от того, к какому он привык. Легче, мягче. Людям действительно понравилась эстетика его нового клипа, и теперь все хотят, чтобы он отказался от темных цветов и кожи. Он одет в мягкую белую рубашку с длинными рукавами, с таким же мягким макияжем, и ему нравится этот образ. Он знает, что Че это тоже нравится. Но он также чувствует, что ему не хватает своей брони. Пока это были просто фотографии, все было хорошо, но интервью для него всегда были чем-то вроде похода на войну.       Раньше, по крайней мере, от него не ожидали честности. У него была достаточная репутация среди его фанатов и представителей индустрии, чтобы все просто смеялись или подшучивали над ним, когда он откровенно врал в ответ на то, о чем его спрашивали. И отвечал неопределенно честно, только когда вопросы касались его музыки, а не его самого. И это интервью об альбоме, о музыке, но сейчас все по-другому, и этот альбом другой, так глубоко раскрывающий его сердце. Ложь не сработает, да и в любом случае она больше никому не нужна. Даже Киму.       По крайней мере, сотрудники журнала были проинформированы, и просьба к ним не форсировать разговор, если Ким попросит продолжить, прозвучала немного как угроза, когда это сказал Понд.       И Че здесь.       Это помогает. Зная, что если Ким посмотрит мимо основной камеры, то увидит Че.       Интервьюер садится напротив Кима в такое же серое замшевое кресло, поправляя микрофон, прикрепленный к воротнику рубашки.       Ким пытается убедить себя, что ему не нужны доспехи, а Че и Понд наблюдают за ним всего в нескольких шагах.       Интервьюер представилась как Лила и заверила Кима, что он не обязан отвечать на слишком личные вопросы, и он может просто попросить перейти к следующему. Ким ценит ее подход.       Когда включаются камеры, мигают красные лампочки, Лила коротко представляет Кима-Вика, певца и автора песен примерно шести лет, недавно вернувшегося после десятимесячного перерыва со своим первым полноформатным альбомом. Добро пожаловать, Вик. Ким улыбается ей, а камера номер два находится прямо за ее плечом, и приветствует ее тихим «вай», «привет» и «спасибо».       — Итак, Вик, я недавно послушала твой новый альбом «the instinctual gravitation toward warmth», и позволь мне просто сказать — вау. Это мощный альбом. Не мог бы ты немного рассказать мне о нем? В чем посыл альбома?       Руки его сложены на коленях, и он возится с одним из маленьких колец, которые носит — это предложение от Мона после слишком часто кровоточащих кутикул Кима.       — Я не уверен, что в нем есть какой-то грандиозный посыл, — говорит он. — На самом деле альбом больше похож на автобиографию.       — Автобиография! Давай поговорим о заглавной песне, расположение которой, кстати, мне было действительно любопытно — я не уверена, что когда-либо видела название в качестве самой последней песни альбома.       Ким немного смеется, вживаясь в свою шкуру, позволяя себе быть Виком, позволяя себе так же немного быть Кимом.       — Эм, да, на самом деле, я правда не знал, куда поместить эту песню, пока составлял альбом. Было трудно найти подходящее место, но это очень важная вещь, так что… — объясняет Ким, — на самом деле, когда я впервые представил альбом лейблу, у меня это была первая песня, но что ж. Инстинктивное тяготение к «gilded cage» — это что-то вроде музыкального и эмоционального паркура. Это не работает. Кто-то на первой встрече предложил мне перенести ее в конец, и я думаю, что в повествовательном плане такой вариант довольно хорошо подходит в качестве названия для альбома.       — Сама песня в некотором роде определяет весь альбом, и меня, и мою жизнь. Так что, я думаю, ты можешь думать об этом как о способе связать все воедино.       — О, какой прекрасный способ выразить это! — говорит Лила. — Тем не менее, я должна спросить — некоторые фанаты высказывали предположения из-за клипа и лирических отсылок, таких как «halos» — это тоже песня о любви?       Ким немного колеблется в этом вопросе, на мгновение бросая взгляд в сторону Че, прежде чем вернуться к Лиле и камере позади нее.       — Думаю, и да, и нет, — говорит он, — по крайней мере, это не романтическая песня. Но она о любви, потому что песня обо всем, что было источником тепла — Angel, конечно, один из них, но это также о моей Мэй и моих братьях, и Понде, моем менеджере, и моих поклонниках, и… — Ким переводит дыхание, прерывая зрительный контакт с помощью камеры «все, к чему я прибегал, чтобы создать искусственную версию этого тепла, когда мне было плохо».       Лила отвечает не сразу, и Ким не уверен, то ли это ради него, то ли она просто еще не уверена, что сказать.       — Это чувство теплоты, хотя упоминания о нем есть на протяжении всего альбома, в основном они говорят об его отсутствии, как в твоем перевыпуске «closer». В первых нескольких песнях особенно сильно отличается атмосфера — ты описал ее как эмоциональный паркур, сравнивая их с инстинктивной гравитацией. Такое ощущение, что в этих песнях много гнева, особенно в «gilded cage» и «dum dum», хотя в музыкальном и лирическом плане они звучат как разные виды гнева. Не мог бы ты немного рассказать о вдохновении и мыслях, лежащих в основе этих песен?       — Да, эм, на самом деле оно примерно одно и то же. Или, может быть, точнее, один и тот же человек, но в разное время моей жизни. «Gilded cage» посвящена моему детству, и я хотел запечатлеть эти детские версии замешательства, гнева и страха, чувства загнанности в ловушку, испуга и непонимания почему, потому что на первый взгляд все выглядит идеально. Это гнев без реального понимания того, что этот гнев означает и почему он существует.       — С «dum dum» все по-другому, потому что речь идет о том моменте, когда идеальная поверхность исчезает, когда ты наконец ясно видишь ситуацию. Итак, это тот же самый гнев, но понятый и усиленный.       — Детский гнев — действительно хороший способ описать «gilded cage», — говорит Лила, — это действительно похоже на те неопределимые и невыразимые эмоции, которые мы испытываем в детстве. Однако это довольно напряженно. Похоже, это, должно быть, было очень трудное время в твоей жизни. Теперь ты не обязан отвечать на этот вопрос, потому что он немного выходит за рамки данного интервью, но могу я спросить немного подробнее о том, о ком и о чем идет речь?       Ким немного колеблется, и он знает, что его нерешительность очевидна — Че отодвигается в сторону, и даже Лила на мгновение выглядит обеспокоенной.       — О… Ох… Моем папе, — говорит Ким, — он… Я…       Он больше не может вымолвить ни слова и чувствует себя чем–то вроде зрителя, заикающегося и вращающегося по спирали на экране.       То, как Лила смотрит на него, немного напоминает ему Мона.       — Он недавно скончался, верно? — мягко спрашивает она.       Ким не отвечает, вместо этого слегка кивает.       — Я сожалею о твоей потере. Я помню, ты также упоминал его во время пресс-конференции, которую провел ранее в этом году, — говорит Лила. — Были ли ваши отношения с ним фактором, способствовавшим твоей борьбе с зависимостью?       Ким замирает.       Это не выходит за рамки дозволенного и не является неожиданностью, но все равно выводит его из равновесия и лишает воздуха в легких. Он не уверен, то ли тема отца выводит его из себя, то ли тема его зависимости, то ли дело в том, что кто-то со стороны так легко складывает два и два вместе и признает, что его отношения с отцом и его зависимость на самом деле — это одна и та же тема, по крайней мере, корень всего. Он тупо смотрит на Лилу в течение долгого мгновения, пытаясь сосредоточиться. Ее лицо расплывается перед его глазами.       — Извиняюсь, — говорит Лила искренне виноватым голосом, — я переступила черту.       Ким качает головой в ответ на ее извинения. На самом деле она этого не делала, просто призрак Корна каким-то образом все еще держит руку на горле Кима. Иногда.       — Так и было, — говорит он, но вместе со словами из него почти не вырывается ни звука. Он зол на себя за то, что так отреагировал. Было бы прекрасно, если бы он сохранил самообладание и просто попросил сменить тему, но сейчас он в нескольких секундах от приступа паники на публике и перед камерой, и от этого становится только хуже. Паника усугубляется стыдом и еще большей паникой. Он отводит взгляд от Лилы и камеры, отыскивая глазами Че. Опустив руки на колени, он в отчаянии показывает жестом «Я не могу».       — Мы можем остановится на минутку? — резко спрашивает Че, вставая со своего места. Оператор рядом с ним выглядит раздраженным, но Лила спокойно воспринимает эти слова, протягивая руку к камерам и кивая Киму с нежной улыбкой.       Ким дрожащими пальцами расстегивает микрофон на своей рубашке и кладет его на столик рядом со своим стулом.       Че подходит к Киму, протягивает руку и поднимает его на ноги. Ким позволяет увести себя в дальний угол комнаты, чувствуя себя немного неуверенно и несфокусированно. Он под водой, все вокруг далеко и покрыто рябью.       — Пять вещей, которые ты можешь увидеть, — тихо говорит Че, — обозначь, если не хочешь говорить, — он отпустил руку Кима, но теперь его рука лежит у него на талии, как привязь и приглашение. Таким образом, изучение языка жестов для Нампын оказалось полезным. В моменты, когда ему кажется, что его голос застрял в горле, он все еще может говорить.       Камера, стул, стол, камера. Ты.       Че слегка улыбается ему.       — Четыре вещи, которые ты можешь почувствовать.       Рубашка — это мягкий, плотно сшитый хлопок, колечки, пол — твердый, неподвижный. Ты — тепло руки Че сквозь его одежду.       — Три вещи, которые ты можешь услышать.       Разговоры персонала — это заставляет его отчетливо осознать, что они не одни, на самом деле нет, и напряжение, медленно спадающее с его плеч, снова сжимает их.       — Эй, — говорит Че, поднимая свободную руку, чтобы коротко надавить на точку пульса, — ты в порядке, — он сдвигается так, что Ким оказывается в более безопасном положении в углу, а Че заслоняет его своим телом.       Ким делает медленный, прерывистый вдох.       Сердцебиение. Ты.       Мир снова обретает четкость, и он чувствует себя немного меньше похожим на комок нервов, удерживаемых вместе изнашивающейся нитью, которая вот-вот оборвется. Снова больше похоже на просто Кима.       — Две вещи, которые ты можешь учуять.       Средства для волос — прядь его волос падает ему на лицо, когда он наклоняет голову, запах геля и термозащитного средства щекочет нос.       Ты.       Че улыбается, наклоняется вперед и прижимается губами к губам Кима, коротко и нежно, прежде чем снова слегка отстраниться.       — То, что ты можешь попробовать на вкус.       — Ты, — говорит Ким тихим хриплым шепотом, и улыбка Че превращается в ухмылку, всего на мгновение, прежде чем снова смягчиться от беспокойства.       — Что-то тебе нужно? — спрашивает он. — Как ты думаешь, сможешь продолжить интервью?       Ким сдержанно кивает.       — Минутку, — говорит он.       — Не торопись, — говорит Че, обхватывая рукой его шею сбоку. — Ты хочешь, чтобы они вырезали последний вопрос из видео?       Ким отвечает не сразу, неуверенно, а затем пожимает одним плечом. Им пришлось бы сократить больше, чем просто один вопрос, если бы Ким действительно хотел, чтобы все доказательства его сумасшествия были стерты. И это почему-то кажется более компрометирующим, чем просто оставить все как есть.       Кончики пальцев Че нежно поглаживают его затылок.       — Только это… Они же перестали снимать, да? Они…       — Да, камеры выключены, — говорит Че.       — Хорошо, — он должен вернуться, извиниться и перестать нарушать всеобщее расписание. Он сделает это всего через мгновение…       Че легонько сжимает его шею — мягкое надавливание, достаточное как раз для того, чтобы заставить Кима моргнуть и сфокусироваться на нем. Ким встречается с ним взглядом и делает глубокий вдох.       — Когда будешь готов, — говорит Че.       Он не готов.       Он делает шаг вперед и обвивает руками Че, уткнувшись лицом ему в шею. Руки Че мгновенно обхватывают его, заключая в крепкие объятия. Он слегка смеется, когда Ким прижимается ближе.       — Ты испортишь макияж, — предупреждает он.       — Мх, — уклончиво бормочет Ким, прижимаясь к коже Че. Он не может заставить себя не волноваться. Он хочет погреться в этом маленьком уютном пространстве еще хотя бы несколько секунд. Наконец-то он чувствует, что не трещит по швам, но все еще не совсем готов встретиться лицом к лицу с миром за пределами этого уголка. За пределами объятий Че.       Они остаются в таком положении еще несколько минут, прежде чем Ким отступает назад и делает еще один глубокий вдох.       — Хорошо.       Откинувшись на спинку стула, Ким отпивает из предложенной бутылки воды, пока парикмахер-стилист поправляет его прическу, и замирает, пока Прим подправляет макияж. Понд немного колеблется, на его лице ясно читается беспокойство, и когда Прим отходит, удовлетворенная состоянием его кожи, Понд занимает свое место перед Кимом.       — Я в порядке, — говорит Ким, прежде чем Понд успевает спросить. На мгновение Понд выглядит сомневающимся, будто хочет разоблачить блеф Кима, но затем он просто вздыхает, похлопывает Кима по плечу и уходит.       — Мне очень жаль, — говорит Лила, как только снова садится на свое место. — Ты уверен, что сможешь продолжить?       Ким отклоняет извинения, покачав головой, и слегка улыбается ей.       — Все хорошо, — говорит он, — извини за… — он машет рукой в воздухе, стараясь не дать смущению задушить его.       — У меня тоже бывают приступы паники, — говорит Лила, — тебе не за что извиняться. Мне не следовало развивать эту тему.       — У нас что, битва извинений? — шутит Ким, и Лила издает взволнованный смешок.       — Ладно, ладно, идем дальше, — говорит она.       Ким закрепляет микрофон на себе и наблюдает, как снова загораются красные огоньки камер.       — Итак, я не знаю, намеренно ли это, — начинает Лила, — но кажется, что твой альбом можно разделить на три части. Мы только что говорили о первой части, в которой много внимания уделяется гневу и чувству загнанности в ловушку. Но настроение меняется со следующими пятью песнями, от «paper doll» до «closer». В то время как «paper doll» и «pipedream», я думаю, можно было бы почти считать песнями о любви, в целом песни в этом разделе больше похожи на песни о расставании. Будет ли это справедливым толкованием?       — Что-то вроде того, — соглашается Ким, а затем замолкает, не зная, как объяснить. — Я думаю, что «paper doll» и «pipedream» — это своего рода признание недостижимого желания и того, почему оно кажется таким. Это даже не совсем характерно для романтической любви, но, возможно, нечто большее — так что теплота, о которой весь альбом. Хм, и хотя это было сделано не совсем намеренно, было бы правильно разделить альбом на три части, и эта средняя часть… показатель, я думаю, того времени, когда я был глубоко погружен в зависимость, что очень изолирует.       Киму снова приходится сделать паузу, чтобы сделать несколько вдохов.       — Я знаю, что когда я впервые выпустил «closer», многие интерпретировали это как песню о расставании. И я думаю, что так оно и есть. Но для меня она очень похожа на «pipedream» в том смысле, что это… Мечтаешь о чем-то, что, как ты знаешь, недосягаемо, — а также в буквальном смысле несбыточная мечта, заданная текстом и мелодией. Он этого не говорит. Он отводит взгляд от Лилы и камеры и крутит кольцо на пальце, — или, по крайней мере, то, что ты считаешь недосягаемым.       — Тогда как бы ты определил заключительную часть альбома? — спрашивает Лила.       — Я думаю, это процесс заживления, — говорит Ким. — Начнем с «shatter», которая, я полагаю, является своего рода катализатором? Потрясающий момент, который заставляет тебя признать, что что-то не так и что-то нужно изменить. И только тогда может начаться процесс заживления.