a gentle warmth (that doesn't hurt)

      Ким проводит большую часть следующего дня в студии, но во второй его половине назначает дополнительный сеанс терапии с Моном. Недавно они сократились до одного раза в неделю, по понедельникам или вторникам, в зависимости от расписания Вика. Но сегодня пятница, и вчера был момент, когда у него чуть не случился рецидив. Он этого не сделал, но знает, что это проблема. Что он даже позвонил по этому номеру, и у него даже этот номер все еще сохранен в телефоне. Он ждет окончания выходных, чтобы поговорить с Моном, а не просто оставить это висеть у него над головой. Он также знает, что корень не совсем ссоры с Че похоронен гораздо глубже, чем ему хотелось бы признать, и раскопки, чтобы вытащить его на свет, займут гораздо больше, чем один час в кабинете психотерапевта.       Раньше Ким даже не осознавал, что это было чем-то таким, чего он боялся. И Че попытался снова поднять эту тему утром, перед тем, как они разошлись, чтобы начать свой рабочий день, а Ким не знал, что сказать. Он не уверен, почему слова Че вывели его из себя. Почему он, просто услышав вопрос, почувствовал себя так, словно его окатили ледяной водой. Не похоже, чтобы он когда-либо спрашивал разрешения у своего отца. Спрашивать разрешения было бесполезно. Это был скорее просто вопрос о том, будет ли он наказан постфактум или нет. И он знает, что Че знает, что Ким никогда бы его не наказал, ни за что. Он знает, что Че спросил его не за этим. Он думает, что это был скорее намек на то, что одобрение Кима было необходимо. Но каким-то образом ощущалось как намек на то, что Ким был похож на Корна. Это не так. Он это знает. Или, по крайней мере, он знает, что Че так не думает.       Ноющий страх не проходит.       Это семейный ужин, и Ким вроде как хочет его пропустить. Он чувствует себя немного смущенным из-за своей вчерашней выходки, и ему не хочется так скоро снова сталкиваться с Кинном и Поршем. Но эти ужины много значат для Че, поэтому он берет себя в руки и готовится к вечеру.       Поначалу все в порядке. Никто на самом деле не говорит об этом, кроме Порша, который оглядывает их, когда они только приезжают, и спрашивает:       — У вас все хорошо?       Вечер подходит к концу. Пока Че разговаривает с Поршем и Нампын, Кинн смотрит на Кима через стол.       — Я могу назначить тебе консультацию с хирургом, — говорит он. Сердце Кима ухает куда-то в низ живота, и он слышит, как Че рядом с ним замолкает на полуслове.       — Я сказал, что не хочу, — говорит Ким.       — С хирургом? Ким?       Ким мгновение пристально смотрит на Кинна, прежде чем повернуться к Че, чьи глаза широко раскрыты, а брови сведены вместе. Даже Нампын пристально смотрит на него.       — Я в порядке, — говорит он. Бессмысленно, потому что выражение лица Че остается прежним. Ким закрывает глаза и откидывается на спинку стула. Он знает, что Че терпеть не может, когда он что-то скрывает от него, но не может заставить себя заговорить, слова застряли у него в горле.       — У него все еще повреждено плечо, — подает голос Порш с другого конца стола, — кость срослась неправильно. Ему нужна операция.       — Ох, мой бедный Кимми! Почему ты нам не сказал? — восклицает Кхун, сидящий во главе стола. Ким хочет исчезнуть.       — Нет, мне ничего не нужно, — говорит он, — все не так серьезно. Я могу с этим справиться.       Рука Че опускается на его бедро, спрятанное под столом. Ким думает, что Че, вероятно, думает:       — Я же говорил тебе, что это проблема, — потому что он неоднократно говорил Киму, что ему следует провериться, что он не должен по-прежнему морщиться каждый раз, когда поднимает руку выше плеча. Ким старается сохранять невозмутимое выражение лица, когда люди смотрят на него. Но трудно сохранять бдительность таким образом, когда дома только он и Че.       Это прекрасно. Все, что есть, — это короткая острая боль, когда он поднимает руку слишком высоко, и боль, которая сохраняется еще некоторое время после этого. Это лучше, чем операция, когда его накачивают лекарствами, а потом он вообще не сможет пользоваться рукой еще несколько месяцев. Он может справиться с болью.       — Врач сказал, что, скорее всего, будет хуже, если его не лечить, — говорит Кинн. Кажется, он немного расстроен, но в последние дни ему стало лучше держать себя в руках. Ким ловит его на том, что он делает много глубоких вдохов, когда злится, с закрытыми глазами, будто медитирует.       — Я схожу на консультацию после дня рождения Че, — обещает Ким, просто чтобы отвязаться от него. На следующей неделе у него съемки клипа, а всего через несколько дней день рождения Че. Он не хочет думать об этом до тех пор.       Кинн снова хмурится, но больше не спорит.       — Я назначу встречу, — говорит он.       Ким промурлыкал ни к чему не обязывающее подтверждение. Рука Че все еще лежит на его ноге. Она остается там большую часть оставшегося вечера, покидая лишь на короткое время, прежде чем вернуться.       Ким ничего не говорит. Его тоже никто не спрашивает, но все за столом, кажется, поглядывают на него краешком глаза гораздо чаще, чем обычно. Он пытается не обращать на это внимания.       Че, кажется, сдерживает то, что он хочет сказать. Ким чувствует, как медленно нарастает тихое напряжение, но только когда они возвращаются домой, поднимаясь на лифте в пентхаус, Че наконец заговаривает.       — Почему ты не сказал мне, что у тебя так плохо с плечом?       — Это не так, — снова говорит Ким, — я могу с этим справиться.       — Пи’Ким, ты… — начинает Че, и это звучит так, словно он готовится к лекции, а Ким не хочет этого слышать.       — Может, ты прекратишь?       Это выходит намного резче и злее, чем он намеревался. Рядом с ним Че становится очень неподвижным и тихим.       Мгновение никто из них ничего не говорит. Звучит звонок лифта, возвещая об их прибытии, и зеркальные металлические двери медленно раздвигаются. Че приходит в движение и выходит в коридор, а Ким идет за ним после секундного колебания. Он не уверен, почему в последнее время продолжает лажать. Он не уверен, как Че может его выносить. Прямо сейчас он едва держится на ногах.       — Извини, — тихо говорит он, наблюдая за спиной Че, пока тот молча отпирает дверь.       — Я не пытаюсь начать ссору, — говорит Че, — я просто не хочу, чтобы ты страдал всю оставшуюся жизнь, если в этом нет необходимости.       Это почему-то заставляет Кима чувствовать себя еще хуже. Конечно, Че не пытается ссориться, просто беспокоится о нем. Он это знает. Проблема снова в Киме, который слишком много думает, паникует, выходит из себя и увлекает за собой всех остальных.       Он присаживается на корточки, чтобы развязать ботинки, пальцы немного немеют, когда он возится с узлами.       — Я не хочу начинать все сначала, — говорит он, не поднимая глаз от своих ног.       Пока он это говорит, в прихожую входит Милк. Щебеча, она лавирует между ног Че и приближается к Киму, тычась носом в тыльную сторону его ладони. Он замирает, медленно переводя дыхание и проводя пальцами по ее мягкому меху. Краем глаза он видит, как Че двигается, но не сводит глаз с Милк, пока руки Че не тянутся к брошенным Кимом шнуркам на ботинках, развязывая их ловкими пальцами. Взгляд Кима поднимается к его лицу, но он не может заставить себя посмотреть на него дольше, чем на короткую секунду. Брови Че нахмурены, глаза опущены. Ким отводит взгляд.       — Это не будет начинаться сначала, — мягко говорит Че.       Ким не знает, как объяснить, и на самом деле он не хочет облекать это в слова. Будто признание этого сделает все реальным и только хуже. Он даже не говорил об этом с Моном, вообще не упоминал о своем плече.       Ему кажется, что он вот-вот подавится всем этим.       — Даже если анестезиологи используют неопиатные анестетики для самой операции… — начинает Ким, все еще не двигаясь, даже когда Че заканчивает расшнуровывать ботинки и отстраняется, — последняя операция — я принимал опиаты почти две недели после пробуждения, и мне все еще казалось, что прекращать их принимать слишком рано.       Логически он понимает, что тогда это было так тяжело не только из-за боли. Он проходил детоксикацию после нескольких месяцев почти постоянного употребления, и это повлияло на его способность справляться с болью наряду со всеми другими муками отвыкания. Из-за мысли о том, что ему придется пройти через это снова вызывает у него тошноту.       Че снова возвращается на свое место, осторожно поднимая его в вертикальное положение. Ким все еще не может заставить себя посмотреть на него, но все равно сбрасывает ботинки и позволяет Че отвести себя в гостиную.       — На этот раз все будет по-другому, — говорит Че, усаживая Кима на диван и прижимая его к своей груди. Какая-то часть Кима все еще хочет злиться и закрыться там, где никто не сможет прикоснуться к нему или посмотреть на него. Но та часть, которая хочет, чтобы Че любил его, побеждает, и он позволяет себе утонуть в тепле Че. Борьба просачивается наружу, когда Че наполняет его чувства.       — Верно? — тихо спрашивает Че, — это было по–другому, ты был… Это было гораздо больше, чем просто травма плеча, от которой ты тогда восстанавливался.       Ким не отвечает, крепче прижимаясь лицом к груди Че, вдыхая его запах, когда рука Че зарывается в его волосы.       Ночь медленно опускается на них, квартира погружается в темноту, а Ким, Че и Милк лежат кучкой на диване. Слышны только их тихое дыхание и низкое дребезжащее мурлыканье Милк.       Они больше не говорят о плече Кима. Тема становится призраком, задерживающимся в уголках их жизни на следующие несколько дней, оставленным на периферии и не рассматриваемым напрямую.       Ни у него, ни у Че не бывает много выходных между рабочим графиком и учебой Че. Но они проводят свободное время, которое у них есть, на полу в гостиной с гитарами на коленях, или с Милк, перекатывающейся между ними и гоняющейся за игрушками, или в постели, позволяя себе расслабиться. Ким втайне очень благодарен за то, что у них нет времени бездельничать. Благодарен за то, что Че слишком занят, чтобы сидеть сложа руки и видеть его насквозь. Благодарен за то, что он тоже слишком занят, чтобы сидеть наедине со своими мыслями.       Ему нужно снять клип, и в нем больше кожи и мужественности, чем он когда-либо показывал раньше. И он слишком озабочен тем, чтобы хорошо выглядеть, скрыть свои шрамы и придать своей жажде крови нужную степень реалистичности. Но не настолько, чтобы люди поняли, что она ему хорошо знакома. С этим трудно думать об операции, не говоря уже о том, чтобы говорить о ней.       Съемки начинаются во второй половине дня в понедельник. После сеанса терапии, который он проводит, уклоняясь от вопросов Мона. И после долгого занятия в зале, как для отвлечения внимания, так и для подготовки к тому, чтобы предстать перед камерой без рубашки — то, на что он никогда не осмеливался. Большая часть клипа снимается ночью. И в итоге он остается на съемочной площадке до трех утра, чтобы все отснять, прежде чем объявить на этом конец и согласиться закончить работу следующим вечером.       К концу всего его переполняет острый и опасный выброс адреналина, и он думает, что, возможно, это была плохая идея.       Требуется сознательное усилие, чтобы вспомнить, что в разгар съемок не все реально. Помнить, что пистолет в его руках на самом деле не может убить, что люди перед ним на самом деле не враги, которых его послали убивать, не хотят причинить ему вред, и что он тоже не может причинить им вреда.       Ему не нравится, как трудно не позволить этой части себя взять верх. Ему не нравится, насколько это весело в те моменты, когда он позволяет себе поддаться импульсу.       В перерывах между съемками он выкуривает полдюжины сигарет у членов съемочной группы и свирепо смотрит на Понда каждый раз, когда тот выглядит так, словно хочет что-то сказать по этому поводу. Это не мешает его рукам дрожать, но, по крайней мере, он слишком много двигается, когда появляется на экране, чтобы дрожь была заметна.       Ему приходится постоянно напоминать себе, что все это нереально.       Все это ненастоящее, и он никому не причинил вреда.       Когда съемки наконец заканчиваются, Понд усаживает Кима в машину, чтобы отвезти домой, и очень многозначительно смотрит, как только двери машины закрываются и они остаются одни.       — Это было сложно, — говорит он.       Ким мгновение смотрит на него, а затем отворачивается к окну. Он не уверен, что должен сказать.       — Ты в порядке?       — Я устал, — говорит Ким, потому что не знает, как еще ответить. В любом случае, это ложь. Он определенно не будет спать сегодня ночью. Маленькая часть его чувствует, что он только что закончил работу, и это выбивает из колеи. А он никогда не спал после работы без достаточного количества окси, дилаудида или героина, чтобы свалить лошадь.       Все это ненастоящее, и он никому не причинил вреда.       Понд вздыхает и заводит машину, а Ким наблюдает, как мир проплывает за окном в размытом свете ярких огней и ночной темноте.       — Лейблу, вероятно, нужно было выбрать другую песню, — замечает Ким, когда они подъезжают к его району. Он должен был попросить их выбрать другую песню с альбома для второго клипа или, по крайней мере, попросить режиссера придумать другую сюжетную линию. Он не уверен, почему согласился. Он не уверен, зачем снимал это, и только сейчас понял, насколько это было глупо.       — Все будет хорошо, — говорит Понд, — никто ничего не знает, и это всего лишь клип, постарайся не переусердствовать. Все будут слишком сосредоточены на том факте, что впервые видят Вика без одежды, чтобы думать о чем-то еще. Просто иди, побудь с Че и не делай глупостей.       Ким хмыкает в ответ, потирая одну из фальшивых татуировок на тыльной стороне ладони. Понд ничего не говорит до конца поездки.       Понд все еще странно смотрит на него, когда они добираются до дома Кима. Ким закатывает глаза и вздыхает, встречая пристальный взгляд Понда.       — Что?       — Ты ведешь себя странно, и это больше, чем просто клип. Я беспокоюсь о тебе.       В его тоне есть что-то такое, что заставляет Кима защищаться еще сильнее.       — У меня не было рецидива, — огрызается он.       — Я этого не сказал, — говорит Понд, — но я также целый год не видел, чтобы ты курил. А почти каждый раз, когда я смотрел на тебя сегодня вечером, у тебя во рту была сигарета. Мне позволено беспокоиться.       Ким не уверен, что сказать, потому что Понд не ошибается. Дело не только в клипе, и не только в его плече (он еще не сказал Понду. Если он пойдет на операцию, это будет означать еще один перерыв, как раз в тот момент, когда все начинает возвращаться на круги своя), и это не просто страх стать его отцом. В эти дни все почему-то кажется неправильным, и он не знает, почему и как это исправить.       — У вас с Че все в порядке? — спрашивает Понд, когда Ким не отвечает.       — Да, — говорит Ким, — уже почти четыре часа утра. Я пошел.       Понд щиплет себя за переносицу.       — Ладно. Веди себя хорошо. Отдохни немного, — Ким хмыкает в ответ и выходит из машины.       Милк не встречает его шумно в прихожей, как обычно, вероятно, спит рядом с Че. Это позволяет Киму бесшумно передвигаться по квартире, проскальзывая в гостевую ванную в конце коридора. Тихо закрыв за собой дверь, он включает душ и принимается расстегивать свободную рубашку, которую накинул после съемок, а затем сбрасывает брюки.       Он останавливается, когда на нем остаются только боксеры, смотрит в зеркало и проводит рукой по волосам, жестким и липким от средства и временной краски для волос. Затем дверь открывается, и Че просовывает голову в комнату, а затем проскальзывает внутрь, мягко ступая по кафелю. На щеке у него морщинка от подушки, но глаза широко раскрыты и блестят, затуманенность сна отсутствует.       — Я старался не разбудить тебя, — говорит Ким, наблюдая за ним в зеркало. Это главная причина, по которой он пришел в гостевую ванную принять душ, но не единственная.       — Хм, я спал чутко, — бормочет Че, подходя вплотную к Киму и целуя его в плечо. Ким не удивлен. Они оба спят чутко, но чаще всего нет. И Ким не уверен, когда в последний раз кому-то из них приходилось спать всю ночь в одиночестве. Во всяком случае, в последнее время Че ложится спать поздно чаще, чем Ким.       — От тебя пахнет сигаретами, — обвиняюще говорит Че, слегка отстраняясь, задерживая руку на талии Кима. Ким на мгновение встречается с ним взглядом в отражении перед ними и чувствует, как его собственное раздражение ослабевает, когда он видит в нем беспокойство вместо гнева.       — Извини, — тихо говорит он. Че просто качает головой и проводит рукой по волосам Кима.       — Я помогу тебе помыть волосы, Пи, пойдем, — говорит он, подталкивая Кима в сторону душа и снимая с себя пижаму. Ким хочет просто сказать ему, чтобы он возвращался в постель, но на самом деле не похоже, что Че примет отказ в качестве ответа. Поэтому он просто снимает нижнее белье и встает под струю, Че идет за ним. Он не собирается притворяться, что ему неприятно ощущать на себе руки Че, нежно втирающие шампунь в его волосы, пальцами расчесывающие липкие пряди. Он наблюдает, как молочно-голубой цвет волос струйками стекает по его телу на пол в душе, собираясь в неглубокой впадине вокруг сливного отверстия.       Он закрывает глаза и сосредотачивается на руках Че.       — Тебе идут татуировки, — говорит Че, закончив мыть голову Кима шампунем и кондиционером, — мне почти грустно их смывать.       Ким издает легкий смешок.       — Я похож на страницу с каракулями в твоем блокноте, — говорит он, и смешок вырывается из Че.       — Да, это горячо, — смеется он. Ким приоткрывает глаза и поворачивает голову, чтобы посмотреть на Че, приподнимая бровь, не удивляясь, когда Че использует возможность наклониться вперед и чмокнуть его в губы.       Че все еще улыбается, когда отстраняется, но через мгновение улыбка спадает. Он опускает взгляд на мочалку, которой намыливает спину Кима.       — Ты в порядке? — спрашивает он.       Ким хмурится, снова отворачивается и закрывает глаза.       — Пи’Понд написал мне сообщение ранее, — продолжает Че, — он беспокоится о тебе.       — Я в порядке, — бормочет Ким. Че вздыхает, нежно поглаживая Кима по руке.       — Знаешь, ничего страшного, если это не так, — говорит он, — тебе необязательно быть идеальным все время.       Ким больше расстроен тем фактом, что с ним не все в порядке, чем тем, что Че указывает на это. Но он не знает, как ответить, чтобы это разочарование не выплеснулось наружу, поэтому он вообще ничего не говорит. Че не переспрашивает, вместо этого сосредотачиваясь на мытье Кима, обхватывая его рукой, чтобы потереть грудь. Ким почти уверен, что Че всего лишь пытается избавить Кима от необходимости встречаться с ним взглядом, не поворачивая его. Но в результате спина Кима прижимается к груди Че, как в клетке в его объятиях, и трудно не отвлекаться на это положение.       Че невозмутим, когда Ким прислоняется к нему спиной, отвечая лишь легким дыханием ему в шею, когда Ким откидывает голову на плечо Че. Приятно стоять под теплыми струями, завернувшись в Че. Он может почти забыть о том, что ему кажется, будто он трещит по швам.