a gentle warmth (that doesn't hurt)

      Выходные заканчиваются, как и планировалось, но приятное послевкусие все еще согревает кожу Кима, когда они возвращаются к своей обычной жизни дома, и рассеивается только тогда, когда он входит в больницу на консультацию к хирургу в понедельник утром.       Кинн запланировал прием на утро, чтобы Че мог пойти вместе с Кимом, не пропуская своего первого занятия. Порш тоже там, что кажется совершенно необязательным, но, возможно, он просто чувствует некоторую ответственность, поскольку был первым, кто понял, что возникла «проблема». Он немного беспокоится о Киме, и есть что-то материнское в том, как он старается заботиться обо всех. От этого у Кима начинает давить на переносицу, и он задается вопросом, такой была бы Мэй, будь она здесь, или такими были бы Кинн и Кхун, если бы они все выросли в доме, где позволялась забота.       В таком окружении нет необходимости, поскольку все, что они делают — это сидят в смотровой комнате. Снимки рентгена и КТ, которые Ким сделал в клинике, уже переданы хирургу.       — Я бы отправил вас еще на МРТ, прежде чем мы назначим операцию, — говорит врач. — Если у вас есть время сегодня, мы можем сделать снимок до вашего отъезда, если нет, мы свяжемся с вами на этой неделе.       Ким кусает внутреннюю сторону щеки и не смотрит ни на кого из присутствующих в комнате, вместо этого не отрывая взгляда от рентгеновского снимка, появившегося на экране. Для нетренированного глаза все выглядит неплохо.       — Все настолько плохо? Операция — она мне нужна?       — Мы можем немного подождать, если вы не можете изменить свой график, — говорит врач. Подождать. Но операция неизбежна. — Но чем дольше вы ждете и используете руку в таком состоянии, тем больше риск нанести непоправимый ущерб и еще больше ограничить вашу подвижность. В будущем, если дело дойдет до этого, оперировать будет сложнее, и восстановить утраченную подвижность тоже. Я настоятельно рекомендую провести операцию как можно скорее.       Операция неизбежна.       Че крепко сжимает его руку.       — Хорошо, — говорит Ким, скорее выдыхая, чем произнося звук. Он сжимает руку Че в ответ. — Я пройду МРТ сегодня.       Он слышит, как Кинн вздыхает, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, словно радуясь, что Ким больше не сопротивляется. Ким стискивает зубы и опускает взгляд в пол, пока врач рассказывает подробности.       Че не может остаться на МРТ, и это нормально. Киму не нужно, чтобы все были здесь.       Порш уходит вместе с ним, чтобы отвезти его обратно в квартиру за школьными принадлежностями и забрать вещи для поездки в университет, так что теперь они с Кинном вдвоем. Они в смотровой комнате. Ким напряженно сидит на больничной койке в чрезмерно накрахмаленной больничной одежде, кусая и без того огрубевшую кожу на кутикуле. Кинн, сидящий напротив него и теребящий перстень на пальце, внимательно наблюдает.       Ким знает, что за ним наблюдают. Он знает, что Кинн не такой — Кинн просто волнуется, но это все равно вызывает у него раздражение, а в руках нарастает напряжение.       Он хочет, чтобы специалист по МРТ поторопился и увел его подальше, туда, где Кинн больше не сможет на него смотреть.       — На этот раз я позабочусь обо всем, — внезапно произносит Кинн. Слова вырываются у него сами собой, поначалу громкие, будто срываются с его губ против его воли. — Так что просто сосредоточься на отдыхе и восстановлении после операции. Папа умер, а у Порша, Кхуна и меня все под контролем, так что тебе не обязательно…       Ким роняет руку на колени и искоса смотрит на Кинн. Он все еще теребит фамильный перстень, крутит его на пальце, но больше не смотрит Киму в лицо, вместо этого уставившись на свои болтающиеся ноги.       — Торопить события с твоим обучением или беспокоиться о бизнесе. Я обо всем позабочусь.       Ким спокойно смотрит на него в ответ.       Врач сказал, смягчая слова, чтобы они не звучали обвиняюще, что, судя по снимкам, Ким слишком много использовал свою руку на раннем этапе выздоровления. Ким слишком рано вернулся к матам для спарринга и боксерским грушам, и это усугубило процесс заживления костей, сухожилий и хрящей, прежде чем они смогли полностью восстановиться — какая-то часть Кима уже знала об этом, думает он. Тогда он не знал, как еще справиться с гневом и тревогой, которые охватывали его каждый раз, когда он разговаривал с папой. И он подрался с Кхуном, телохранителями и персоналом комплекса еще до того, как вернулся к тренировкам, так отчаянно нуждаясь в препаратах, что совершенно забыл о повязке, которая должна была удерживать его руку неподвижной.       Почти смешно — осознание того, что это снова его вина. Что на этот раз он сам виноват в своих страданиях.       Каким-то образом он уже знал это.       Его молчание тяжелое, и Кинн, кажется, чувствует это, но как только он открывает рот, чтобы заговорить снова, в комнату стучит специалист по МРТ и проскальзывает в кабинет, и Ким избавляется от необходимости выслушивать нежные слова, которые хотел сказать Кинн.       Это кажется меньшим благословением, чем думал Ким.       Что бы ни собирался сказать Кинн, это осталось невысказанным. Он отвозит Кима домой после того, как сделано МРТ и назначена операция — через неделю после сегодняшнего, ближе к вечеру. Когда Ким собирается выйти из машины, Кинн протягивает руку и слегка сжимает его колено, и снова кажется, что он собирается что-то сказать, но в конце концов просто неловко улыбается Киму и предлагает коротко:       — Позвони, если тебе что-нибудь понадобится.       — Хорошо, — говорит Ким, отстраняясь. Он делает вид, что не замечает, как нахмурился Кинн или как у него самого защемило в груди.       Он пишет Понду сообщение, сидя на полу в гостиной, как только оказывается внутри, потому что говорить с ним лицом к лицу слишком сложно.       Ким: врач сказал, что нужна еще одна операция на плече. на следующей неделе, в понедельник. некоторое время меня не будет       Понд, похоже, не хочет упрощать задачу. Он сразу же отвечает, сообщая, что уже едет к Киму домой, и появляется буквально через несколько минут с пакетом клейкого риса с манго, который купил в любимом магазине Кима неподалеку, и морщинкой между бровями. Ким неохотно впускает его внутрь, а затем возвращается в гостиную, чтобы занять свое место на подушке на полу с клейким рисом в руке.       — Ты узнал об этом только сегодня? — Понд садится на краешек кресла рядом с Кимом, повернувшись к нему боком.       — Две недели назад, — признается Ким. — Сегодня у меня была консультация с хирургом.       — Две недели, — повторяет Понд, будто на него снизошло откровение. Ким ковыряет ложкой в кусочке манго, а затем поднимает контейнер повыше, когда Милк подкрадывается к нему, чтобы понюхать.       Понд потирает переносицу и вздыхает, достает телефон и кладет его на бедро, беспокойно постукивая по твердому пластику корпуса.       — Я попрошу компанию опубликовать заявление, и мы отменим расписание на следующую неделю, — говорит он.       — Все будет не так, как в прошлый раз, — говорит Ким через минуту. — Я беру перерыв только до тех пор, пока снова не встану на ноги. Я буду петь, даже если не смогу играть.       — Тебе не нужно напрягаться, Ким.       Ким качает головой. Понд не понимает.       — Для меня будет хуже, если я просто буду отдыхать, — говорит он, и в его голосе слышится нотка отчаяния. — Я больше так не могу.       Оставаясь наедине с болью, он не думает, что сможет справиться с ней без рецидива.       До годовщины похищения Че и госпитализации Кима осталось две недели, и, возможно, от этого только хуже. Не обязательно это будет годовщина, потому что он не чувствует себя особенно травмированным самим событием, в отличие от Че, но… тяжесть осознания того, что год назад он был…       Это был долгий год, и немаловажно, как далеко он продвинулся, но это… это странное чувство.       Сейчас это кажется ему более тяжелым. Тяжесть всего этого. Он не знает почему.       — Хорошо, — говорит Понд. — Мы будем делать это постепенно. Ты хочешь, чтобы заявление было опубликовано до или после расписания на среду?       — До, — говорит Ким. Это рекламное мероприятие в торговом центре в рамках одного из его спонсорских контрактов, и все, что ему на самом деле нужно сделать, это нарядиться в их новую коллекцию украшений и пройтись по залу, чтобы сфотографироваться. — Это поможет показать фанатам, что со мной все в порядке, после того, как я сообщу им новости, чтобы они не слишком волновались.       — Мы подготовим заявление к концу завтрашнего дня.       Ким рассеянно кивает, продолжая ковырять в контейнере.       — Как ты справляешься с этим? — спрашивает Понд через несколько минут.       Ким пожимает одним плечом.       — Так вот почему у тебя такой стресс?       Ким снова пожимает плечами, делая глубокий вдох.       Понд тоже вздыхает, и в тишине комнаты раздается эхо. Кажется, он понимает, что Киму не хочется разговаривать, поэтому больше не спрашивает об этом.       — Ты не против побыть один или мне остаться, пока Че не вернется?       — Я в порядке, — говорит Ким. — У меня скоро терапия, — он не хочет идти туда, потому что ему не хочется разговаривать.       — Я пришлю тебе позже текст заявления, чтобы ты его одобрил, — говорит Понд. — И увижу тебя в среду.       Он уходит, поколебавшись еще несколько минут, а Ким закрывает контейнер с едой и вяло плюхается на пол, наблюдая, как Милк облизывает свои лапы.       Когда он спускается вниз на терапию, они с Моном проводят сеанс в тишине, глядя друг на друга и потягивая сладкий чай с медом.       Объявление о деятельности Wik’а.       Лейбл «Supernova Records» хотел бы проинформировать фанатов о временном перерыве в деятельности Wik’а. В понедельник Wik’у предстоит операция на плече в связи с предыдущей травмой, и он возьмет небольшой перерыв в своей рекламной деятельности, чтобы сосредоточиться на восстановлении. Мы хотели бы заверить его фанатов, что в остальном он находится в добром здравии и стремится вернуться к своей деятельности, как только сможет. Мы просим вас проявить терпение и поддержать его в это время.       Сообщение выходит во вторник в полдень, в то время как Ким с Че находятся в университетской библиотеке после подачи последних документов, необходимых для получения диплома, и бурный отклик поступает незамедлительно, несмотря на попытки компании успокоить любое беспокойство. Оно не рассеялось и к тому времени, когда Ким на следующий день появился в торговом центре на своем мероприятии, и там собралась особенно большая толпа фанатов, заполнивших вестибюль здания и плотно окруживших помещение, в котором он должен был появиться.       Это была его идея — объявить о своем перерыве перед этим мероприятием, но сейчас у него неприятно скручивает живот при мысли о том, что ему придется утешать всех этих людей по этому поводу. К тому времени, когда мероприятие наконец подходит к концу, улыбка на его лице словно врезается в кожу, и становится больно, когда он наконец позволяет ей соскользнуть с губ, скрытых затемненными стеклами машины компании.       Следующие несколько дней проходят медленно и спокойно, и над ним нависло тяжелое предчувствие.       Че, несмотря на усталость и синяки под глазами из-за слишком частых ночных кошмаров, изо всех сил старается поддерживать Кима в хорошем настроении, и тот почти чувствует вину за то, как плохо это получается. Он слишком много думает об этом — как и обо всем, что делает — и хотя Че, его братья и Мон пытаются заверить, что операция и восстановление пройдут гладко, он, похоже, не может перестать впадать в катастрофизацию. Все, что могло пойти не так, кружилось у него в голове ураганом боли и таблеток.       Не помогает и то, что хирург запретил ему заниматься обычными тренировками до тех пор, пока он не восстановится, а бег на беговой дорожке мало помогает снять напряжение, которое скручивает его.       К утру понедельника его плечо так сильно болит от напряжения, которое он испытывал в течение нескольких недель, что он почти чувствует облегчение, когда они едут в больницу. Ким не совсем уверен, что именно — обещание лекарств или заверения врачей в том, что операция действительно поможет в долгосрочной перспективе — уменьшит его беспокойство, но осознание этого вопроса только усиливает беспокойство в десять раз. Поэтому он сосредотачивается на том, что рядом с ним всегда есть Че и неослабевающая бдительность Кинна в нескольких шагах от них.       Они остаются с Кимом на протяжении всей предоперационной подготовки, пока медсестры устанавливают ему капельницы, а врач рассказывает о предстоящей операции и ожиданиях выздоровления.       А потом пришло время.       Его сердце бешено колотится, когда он наблюдает за приближением анестезиолога и закрывает глаза, когда кончики пальцев Че успокаивающе касаются его лба. На него накатывает головокружение, звон в ушах заглушает голоса врачей и жужжание аппаратов, и даже бормотание Че, а затем рука Че исчезает и…       Он моргает.       Все становится туманным и далеким, отстраненным. Это знакомое и в то же время приводящее в замешательство ощущение, что ты вообще ничего не чувствуешь. Он не уверен… он не помнит… он не…       Когда он моргает снова, туман рассеивается ровно настолько, чтобы можно было разглядеть лицо Че, смотрящее на него сверху вниз, мягкое и сияющее.       — Эй, Пи’Ким, ты проснулся? — в его голосе слышатся нежные дразнящие нотки, и Ким пытается двигаться навстречу им, но все, что ему удается сделать, это слегка склонить голову набок. Он не чувствует контроля над своим телом, но и опасности в нем нет, поскольку Че находится в поле его зрения.       У него чуть не скосились глаза, когда он увидел, как Че поднес руку к его лицу, и его внимание, кажется, сосредоточилось на пальцах Че на его коже, которые нежно поглаживали его щеки и осторожно перебирали волосы. Секунды текут незаметно — Ким не уверен, сколько времени прошло на самом деле, но постепенно туман в его голове, кажется, медленно рассеивается.       — Все готово? — хрипит он. У него болит горло, во рту пересохло, язык отяжелел.       — Да, — Че на мгновение отодвигается, но возвращается, прежде чем Ким успевает запаниковать, и подносит ложку к его губам. Кусочки льда тают у него на языке, когда Че снова заговаривает. — Врач сказал, что операция прошла успешно.       Все чувствует себя хорошо.… его мысли не складываются должным образом. Когда он пытается сложить слова в голове, они получаются неполными, поэтому он не пытается произнести ни одно из них вслух. Вот только чего-то не хватает. Он пытается вспомнить, но мысль ускользает всякий раз, когда он приближается к ней.       Подушечкой большого пальца Че прижимает кожу между бровями, разглаживая морщинку, о появлении которой он и не подозревал.       — Ты в порядке? — бормочет Че. — Почему ты выглядишь таким расстроенным?       Наконец-то разрозненные мысли встают на свои места. У него горят глаза и горло.       — Кинн? — спрашивает он. Он был здесь раньше, а теперь его нет. Ким думал, что он останется. Он сказал:       — Я здесь, нонг.       Ох, у него в груди что-то словно оборвалось. Ким пытается повернуться на голос, но рука Че останавливает его.       — Не двигайся слишком сильно, он подойдет, — мягко упрекает Че. Верный своему слову, Кинн подходит вплотную к кровати и осторожно берет его за предплечье, а Ким смаргивает соленую воду, которая застилает ему глаза, и смотрит на него затуманенным взглядом.       Чего-то все еще не хватает. Он ничего не чувствует…       Стон застревает у него в горле.       — Куда делась моя рука? — он слышит панику в своем голосе, хотя он звучит слишком издалека, чтобы исходить из его собственных уст.       Че тихо воркует, успокаивающе проводя пальцами по его волосам.       — Она там, где и должна быть, Ким, — говорит он. В его голосе слышится смех. — Просто сейчас тебе нельзя двигать ею.       Ким хмурится.       — Я не могу так драться, — бормочет он. — Папа будет недоволен.       — Папа мертв, помнишь? — говорит Кинн, слегка сжимая его руку и рисуя круги большим пальцем на его коже.       О да. Папа мертв. Папа мертв. Че убил его ради меня. Че…       Че рядом с ним издает сдавленный звук, и палец Кинна замирает, а Ким понимает, что сказал это вслух. Он сжимает губы и зажмуривает глаза.       — Что? — голос Кинна звучит запыхавшимся, а Ким лежит очень тихо и не открывает глаз. Может быть, он сможет притвориться спящим. Он часто так делал, когда они были детьми, когда нежился в постели Кинна или Кхуна и не хотел уходить, когда фильм заканчивался.       — Пи’Кинн, — говорит Че очень-очень тихо.       В палате воцаряется тишина, нарушаемая лишь непрерывным писком больничных аппаратов. Через несколько минут сон угрожает одолеть Кима по-настоящему, и он приоткрывает глаза, пытаясь не заснуть.       Кинн прижимает костяшки пальцев ко лбу, а Че наблюдает за ним, прикусив губу.       — Неважно, кто его убил, — наконец произносит Кинн.       — Для Хиа было бы важно, — шепчет Че все так же тихо.       — Я не могу вечно скрывать это от него.       — Пожалуйста.       — Мы поговорим об этом позже, — со вздохом говорит Кинн. — Когда Ким будет…       Ким не знает, действительно ли на этом разговор заканчивается, но он засыпает в тишине, которая повисает в комнате.       Его оставляют в больнице на ночь, и Че, и Кинн дремлют с ним в VIP-палате, не оставляя его одного. С каждым последующим пробуждением он все меньше бредит, но все равно держит рот на замке, боясь выдать слишком много других секретов.       На этот раз он покидает больницу по-другому. Он в сознании и с ним все хорошо, по крайней мере, он может стоять прямо, хотя его везут через больницу к машине в инвалидном кресле. По-другому, потому что машина везет его домой, а не в комплекс. И облегчение от того, что он находится в своем пространстве, захлестывает его так же головокружительно, как от капельниц, которые вводились внутривенно, пока работники больницы не отправили их домой.       Кинн остается ровно столько, сколько нужно, чтобы уложить его в постель, чтобы бутылка воды была рядом, а рука Кима была аккуратно прижата к груди.       На этот раз на нем настоящий бандаж, а не просто повязка, и даже несмотря на онемение, вызванное анестезией, твердый материал бандажа вызывает дискомфорт в верхней части спины. В нем он почти не двигается, поэтому на плечи вместо рубашки накинут просторный кардиган.       — Помни, — говорит Кинн, замирая в дверном проеме. Ким закрывает глаза, пока тот говорит. — Постельный режим на неделю. Че — проследи, чтобы он вел себя хорошо до послеоперационного приема на следующей неделе. Я зайду, когда смогу. И…       Молчание становится таким тяжелым, что Ким снова открывает глаза, чтобы посмотреть на Кинна, и обнаруживает, что брат уже смотрит на него, нахмурив брови.       — Мы поговорим о том, что случилось с папой, после того, как все немного отдохнем.       Они с Че, должно быть, поговорили еще немного, так как Ким невольно выдал секрет, потому что на этот раз Че воспринял эти слова без какой-либо суеты — какие бы опасения он ни испытывал по поводу того, что Кинн расскажет Поршу, должно быть, улеглись, по крайней мере, на данный момент, и он слегка кивнул Кинну и слабо улыбнулся.       Похоже, на этом все и закончилось. Кинн вышел, а Че проскользнул в ванную, чтобы быстро принять душ, прежде чем забраться в постель в одной из своих потрепанных старых футболок и серых хлопковых шортах. Он кладет голову Киму на бедро.       Милк не пускают в комнату только сегодня, потому что ей слишком нравится карабкаться по Киму, чтобы ей можно было доверять прямо сейчас, но Ким в некотором роде хотел бы, чтобы она была здесь, прижавшись к нему с другой стороны.       Сейчас рисковать не стоит, поэтому Ким отбрасывает это желание в сторону.       Здоровой рукой он взъерошивает все еще влажные волосы Че.       — Ты хоть немного поспал прошлой ночью? — спрашивает он. Че бодрствовал рядом с его кроватью каждый раз, когда Ким просыпался.       — М-м, немного, — бормочет Че.       — Тогда отдохни еще немного, — говорит он.       — Только немного, — соглашается Че. — Разбуди меня, если что-нибудь понадобится. Не пытайся сделать что-то сам.       Им удается заснуть, но вскоре Ким снова открывает глаза, и сквозь пелену сна прорывается боль.       Действие лекарств начинает заканчиваться, тошнота остается позади, и не остается ничего, что могло бы притупить дискомфорт.       Операция, по сути, снова сломала ему лопатку, чтобы восстановить ее, и боль почему-то сильнее, чем от сломанных ребер — он остро чувствует ее каждый раз, когда его легкие расширяются при вдохе, и она раскаляется добела в такт сердцебиению.       У Че где-то есть его рецепт, спрятанный подальше от глаз на всякий случай. Это десятимиллиграммовый оксид с пролонгированным действием — год назад Ким счел бы их не более чем мятными леденцами, учитывая выработанную им толерантность — но он отказался от предложения врача прописать что-то посильнее.       Он жалеет, что не сделал этого, и эта мысль приводит его в такую ярость, что у него начинают болеть глаза.       Он не может заставить себя попросить у Че таблетки. Вместо этого он стискивает зубы и молча дышит через нос, наблюдая за лицом Че, смягченным сном. Он позволяет остальному миру немного отойти в сторону, пока не остаются только Че, тепло его тела и постоянная головокружительная боль.       Он не шевелится, когда Че просыпается и, спотыкаясь, встает с кровати, но ему удается проглотить немного као тома, с которым он возвращается, и бутылку воды, а затем он позволяет Че помочь ему дойти до ванной — он все еще немного нетвердо стоит на ногах после наркоза и от боли.       К тому времени, когда он снова устраивается в постели, боль становится почти невыносимой, и он закрывает глаза и откидывается на подушки, пот щекочет волосы на его лбу и шее.       — Пи’Ким, — бормочет Че. Ким не открывает глаз. — Если тебе нужно, прими что-нибудь. Боль вредна для твоего организма. Все хорошо. Мы будем следить за тобой.       Ким слабо кивает, потому что это уже слишком, чтобы отказываться, и потому что он не может отрицать, как отчаянно он этого хочет.       Он приоткрывает глаза и протягивает руку, следя за движением Че, который, шаркая, уходит и возвращается с одной таблеткой, которую дрожащими пальцами кладет на подставленную ладонь Кима.       Ким проглатывает ее.