a gentle warmth (that doesn't hurt)

      Он не под кайфом.       Дозы достаточно, чтобы голова стала ватной и он немного отвлекся от боли, но недостаточно для чего-то большего. Он все еще чувствует боль при дыхании, просто она стала приглушенной.       Это как капля росы на языке страдающего от жажды. Таблетка. Киму кажется, что он может выпить целый океан.       Че наблюдал за ним с тех пор, как он принял эту чертову штуку, и Ким знает, что Че напуган, знает, что он наблюдает из-за страха перед скользкой дорожкой — и ему неудобно признавать, каким тяжелым бременем ложится на них всех его зависимость — но иногда трудно не возмущаться недоверием.       Разочарование несправедливо. Ему не доверяют. Он не доказал им, что может противостоять искушению, когда оно находится перед ним, не доказал этого даже самому себе. Даже сейчас, когда одна-единственная таблетка оксикодона унимает сильнейшую боль в плече, он не уверен, что сможет сдержаться и не прыгнуть обратно в пропасть, если представится такая возможность. Он примет все, что попадется под руку, и он это прекрасно понимает.       Он думает, что Че тоже это знает.       — Если я не смогу, — спрашивает Ким, — ты уйдешь?       — Если не сможешь что? — спрашивает Че, но Ким по его тону понимает, что он и сам догадался. В его голосе слышится дрожь, которую он безуспешно пытается унять.       — Быть трезвым. Наверное.       Ким сидит с закрытыми глазами, запрокинув голову, и водит указательным пальцем взад-вперед по ткани пухового одеяла, прислушиваясь к тихому шуршанию, которое издает трение.       — Ты трезвый уже девять месяцев, — наконец произносит Че, и Ким слышит, как тот пытается улыбнуться.       — Че, — шепчет Ким, потому что это не ответ.       С минуту Че ничего не говорит. Ким открывает глаза и видит, что он откладывает книгу, а затем берет его руку в свою и сжимает.       — Я не брошу тебя, если у тебя случится рецидив, Пи’Ким, — говорит он. — Не знаю, как это объяснить. Рецидив — это рецидив. Цель ведь по-прежнему — трезвость. Но если трезвость перестанет быть целью… — Че опускает взгляд на их руки. — Не думаю, что смогу остаться, если ты перестанешь пытаться.       Этого должно быть достаточно. Это самый добрый и щедрый ответ, который он заслуживает. И, возможно, он просто устал после операции, чересчур эмоционален из-за физического и психического истощения, но все, что Ким может выдавить из себя в ответ — это слезы.       Его не бросают. Он знает, что нет. Он не вернулся к активной зависимости, и Че не оставил его, но одна только мысль того, что это могло случиться, убивает его. В последние дни он слишком много думает об этом. Трезвость и приверженность ей кажутся слишком неустойчивыми и ненадежными.       Если его отношения с Че зависят от его трезвости, то они становятся такими же ненадежными?       — Пи… — Че в панике кладет руки на его лицо.       Ким зажмуривается. Слезы, стекающие по его вискам в волосы, текут все быстрее, дыхание участилось, и через каждые несколько вдохов в груди возникает небольшая икота, от которой вздрагивают плечи и их пронзает острая боль, несмотря на то, что он дышит.       — Я не оставлю тебя, — говорит Че, касаясь большими пальцами щек Кима.       — Я… — Ким с трудом сглатывает, поднимает здоровую руку, убирает ладони Че и закрывает лицо. — Я не знаю, что со мной не так. Жизнь же наладилась.       Жизнь наладилась. Это все, чего он хотел, когда был под кайфом и мечтал о спасении. Че и Милк, карьера, дом, братья и свобода от отца. Наконец-то все хорошо.       — Я не знаю, почему мне до сих пор так плохо.       Хотя, может, немного и понимает. В теории. Мон рассказывал о процессе лечения и о том, что бывает так, когда ты, наконец, в безопасности и у тебя есть все, чего ты хотел, ты начинаешь разрушаться. Это кажется парадоксальным и несправедливым, будто «низшему слою» нельзя позволять посягать на другое удовольствие, потому что свое он уже получил.       Но, возможно, это не так уж и неправильно. В последнее время его переполняют беспокойство и скорбь. Затаенная злость. И чем прекраснее становится его жизнь, тем больше она, кажется, растет.       Кажется, что это невозможно выразить словами, и каждый раз, когда он пытается, на сеансах с Моном или в дневнике, получается одно и то же: чем больше счастье, тем больше и печаль. Каждый раз, когда у меня случается особенно хороший день, я провожу следующий, чувствуя, что во мне слишком много бесцельного горя и гнева, что они переполняют меня.       Мон продолжает говорить, что это нормально. После целой жизни, полной травм, безопасность и радость являются болезненным напоминанием о том, чего у него не было раньше, и болезненным напоминанием о том, что он может легко потерять их снова. Трудно упиваться блаженством от новых эмоций, когда его переполняют горе и гнев из-за того, что он провел большую часть жизни в одиночестве, страхе и боли, когда его переполняет ужас от того, насколько недолговечным может оказаться все то хорошее, что у него есть сейчас.       Сегодня может быть безопасно, и Че может любить его, и его братья могут быть живы и здоровы, но год назад все было не так, а завтра может исчезнуть абсолютно все.       И все, что знает Ким — это то, что какая-то его часть просто не в ладах с жизнью или, по крайней мере, с нормальной жизнью. Часть его, которая всегда будет хотеть прятаться, которая всегда будет зависимой, которая всегда будет в шаге от того, чтобы быть по-настоящему счастливым. Даже в самые счастливые моменты его жизни — такие как утро после выхода альбома, когда Че принес домой Милк, их поездка к пляжу — даже в такие моменты чувствовалось что-то похожее на отчаяние.       — Эй, — тихо произносит Че. Он отодвигает руку Кима в сторону, чтобы снова обхватить его щеку ладонью, мягко заставляя Кима посмотреть ему в глаза.       — Все хорошо? — пытается он. — Сейчас все немного сложно — из-за операции, юбилея и выхода альбома. Многое изменилось, и в этих изменениях нет ничего плохого, но в то же время это пугает. Мне страшно. Но мы справимся, привыкнем и все станет лучше. Да, пи?       Ким смаргивает еще больше слез и молча кивает, сглатывая ком в горле.       — Я думал, что как только в моей жизни будет достаточно хорошего, я даже не буду думать о наркотиках, — признается он, всхлипывая. — И в первые пару месяцев все было хорошо. Мы были счастливы, и я помню, как впервые понял, что мне больше ничего не нужно, что даже если они будут лежать прямо передо мной, я не потянусь, и я думал, что так будет всегда. И я не понимаю, почему сейчас что-то идет не так.       — Может, тебе и не нужно пытаться понять, пи, — говорит Че, вытирая дорожки слез подушечками больших пальцев. — Может, тебе просто нужно позволить себе почувствовать и попытаться пройти через это.       — Этого достаточно?       Что-то не похоже. В каком-то смысле это похоже на обман или ложь. Если он только притворяется, что хочет завязать, можно ли считать это выздоровлением? Если какая-то часть его хочет перерыть весь пентхаус, пока не найдет спрятанный флакон с таблетками, то имеет ли какое-то значение та часть, которая бездействует, особенно если бездействие вызвано переутомлением? Какой же бред.       — Да, лишь бы ты был в безопасности, — убежденно говорит Че. — Мы сможем решить, что делать дальше, когда твое плечо заживет и ты встанешь на ноги. А пока мы просто попытаемся жить дальше.       Ким тихо соглашается, чтобы успокоить Че, хотя на самом деле не слишком-то и верит в это.       Он хочет, чтобы его зависимость была чем-то с четким, определяемым концом, но он приходит к пониманию того, что этого, возможно, никогда не случится. Когда он начал всерьез работать над выздоровлением с твердым намерением и решимостью, а не с неохотным повиновением, он как бы представлял, что будет какая-то конечная точка. Момент, после которого он сможет назвать себя не зависимым и после которого он как бы переродится, конечно, в переносном смысле, превратится в человека, который никогда не был зависимым и у которого никогда не было для этого причин.       Если выздоровление не приведет к восстановлению окончательно, то на что ему надеяться? Он думает, что, возможно, именно этого и боится больше всего. Всю жизнь быть неуверенным в себе и в своей трезвости, так и не достигнув точки покоя.       — Ким, — зовет Че. Он легонько гладит пальцем скулу Кима, пытаясь привлечь его внимание. — Тебя недавно оперировали. Ты устал, тебе больно, и ты впервые за несколько месяцев принимаешь лекарства. Сейчас все, наверное, кажется намного хуже, чем есть на самом деле. Чем я могу помочь?       Ким облизывает губы и, моргая, смотрит в потолок. Он думает, что все примерно так же плохо, как есть на самом деле, но Че очень старается, поэтому он делает вид, что позволяет утешить себя.       — Просто отвлечь меня? Пожалуйста? — он снова переводит взгляд на Че как раз вовремя, чтобы заметить мягкую усталую улыбку, а затем Че наклоняется, чтобы поцеловать его.       Влажный поцелуй, соленый от слез, и Че осторожно опирается на Кима, чтобы не задеть его плечо, так что угол немного странный, но все равно что-то в груди Кима немного расслабляется. До этого момента он не понимал, что из-за его нервозности перед операцией и после нее они с Че почти не целовались. Прикрыв глаза, он отвечает так страстно, как только может, неосознанно тянясь к нему, когда тот начинает отстраняться.       — Как именно ты хочешь отвлечься?       Ким тяжело вздыхает, пытаясь скрыть дрожь, когда плечо начинает снова болеть.       — Как угодно, лишь бы не здесь… — он слабо машет здоровой рукой в воздухе, надеясь, что это каким-то образом передает смысл его слов. Все, что угодно, лишь бы не сидеть здесь и не думать о трезвости или ее отсутствии, о таблетках, находящихся где-то в квартире, об осознании того, что безопасность, которая у него есть сейчас, волшебным образом не стирает все, что было до этого.       Че целует его в подбородок. Еще раз — в шею, чуть ниже челюсти, а затем в ключицу, рядом с бандажом.       — Врач сказал, что в течение недели никакого секса, — бормочет Ким. — Потому что это напряженная физическая активность.       — Я могу заставить тебя кончить, даже не заставляя двигаться, — слегка поддразнивает Че. — Эндорфины помогут тебе. Они помогают быстрее выздоравливать.       Несмотря на то, что его глаза все еще горят от непролитых слез, Ким умудряется изобразить нечто похожее на улыбку.       — Да? Так это просто лечение?       Прижавшись губами к голому животу Кима, Че издает смешок.       — Да, — подтверждает он, — будет эффективнее, чем таблетки, честно.       Ким запускает пальцы в волосы Че, вздыхает и не отвечает.       Он еще не возбудился, даже наполовину из-за настроения и таблеток, но через несколько минут Че умудряется довести его до оргазма, покрывая поцелуями его бедра и ляжки и нежно облизывая его член, пока он не начинает твердеть.       Ким почти ничего не может сделать, кроме как лежать, запустив руку в волосы Че, лицом к потолку, пока Че у него в рот, но все равно это кажется ему более интимным, чем он ожидал. Может, у них просто выдался такой день, а может, дело в том, каким медлительным и внимательным был Че. Ким потрясен, он тяжело дышит и стонет, не в силах заглушить звуки, и на его лице снова появляются слезы.       Пока что достаточно сосредоточиться на губах и руках Че и на постоянном наслаждении. Когда он, наконец, достигает пика, Че забирается обратно на кровать, проводит пальцами чистой руки по волосам Кима и покрывает его лицо легкими, как перышко, поцелуями.       — Я люблю тебя, — говорит Ким. Ему тяжело не только в физическом, но и в эмоциональном плане. Но сейчас все не так уж и плохо. Присутствует какая-то сонливость, но она даже приятна. Это все еще не кайф, но все равно ощущается теплая дымка, будь то таблетки или эндорфины, и то, и другое, или ни то, ни другое.       — А я тебя, — говорит Че в ответ, все еще держа руку на волосах Кима. — Мы справимся.       Ким слабо кивает. Он все еще не открыл глаза.       — Трезвость остается моей целью, — говорит он, потому что чувствует, что это необходимо. — Просто иногда появляется ощущение, что она мне не нужна.       — Тогда, если это ощущение станет слишком сильным, чтобы ты мог справиться с ним самостоятельно, мы решим, что нам нужно сделать, чтобы помочь тебе, — говорит ему Че. — Нам не обязательно решать все сегодня враз.       — Хорошо, — тихо соглашается Ким.