С нуля

      Ноа вернулся с работы в девятом часу, как обычно. К этому моменту у меня уже все было готово, и я даже успел немного поспать.       Следуя своему привычному маршруту, вначале он сходил в ванную, а уже потом, переодевшись, прошел в комнату. Я не стал включать свет, оставив в комнате легкий полумрак и зажженные свечи: одну на торте и две — в подсвечниках.       Остановившись на границе коридора и комнаты, Ноа замер, удивленно глядя то на торт, то на меня.       — Вчера я… — начал я взволнованно, — не знал про твой день рождения, поэтому не успел подготовиться. Давай сегодня отпразднуем?..       — Вау… — отмер он и неуверенно подошел к барной стойке. Помимо торта на столешнице лежали приборы, стояли тарелки, а также два бокала и бутылка красного вина. — Красота какая… — оценил он мое творение, осмотрев торт со всех сторон.       — Нравится?       — Конечно… Я не ожидал. Думал, ты ограничишься завтраком… Торт… о нем я даже не мечтал.       — Ты правда не праздновал?..       — В последний раз я праздновал день рождения в интернате, когда мне исполнилось восемнадцать лет, — сказал он, и в его голосе зазвучала тоска. — Это было последнее лето в привычных стенах в окружении знакомых людей, а после этого мне предстояло учиться жить одному. Ну и с друзьями у меня как-то не сложилось, так что праздновать было не с кем.       — Тогда я очень рад, что в этот раз ты не одинок, — сказал я тепло. В лицо почему-то ударила кровь, а по телу пробежали мурашки.       Он поднял на меня глаза, и мы встретились взглядами. Сердце дрогнуло: казалось, он смотрел в самую мою душу, и я подумал, что если бы это был его способ соблазнения, я бы охотно ему поддался.       — Спасибо. Я тоже очень рад. Для меня никто такого не делал.       — Тогда… — я густо покраснел. — Можешь загадать, чтобы так было каждый год.       Он вдруг как-то хитро улыбнулся и, прищурившись, сказал:       — Пожалуй, так и поступлю, — а после, склонившись к торту, задул свечу.       — С днем рождения, — поздравил я его в очередной раз и пригласил садиться. Открыл бутылку вина, наполнил бокалы. Ноа отрезал нам по куску торта и, чокнувшись со мной бокалом, с аппетитом попробовал первый кусочек.       Я очень ждал реакции, поэтому сам за свой кусок приниматься не торопился. Понравится, не понравится?..       Я отчего-то был очень взволнован. Словно это был мой выпускной экзамен, и от результата зависела моя жизнь. Очень хотелось угодить, порадовать и сделать хоть сколько-нибудь, но счастливее.       — Очень вкусно, — оценил Ноа, и у меня отлегло от сердца. — Где купил? И на какие шиши? Сомневаюсь, что тех денег, которые я тебе дал, хватило бы и на вино, и на такой торт.       Денег и вправду не хватило бы, я улыбнулся:       — Сам приготовил.       — Не понял? — он съел уже добрую половину и перевел на меня недоумевающий взгляд.       — Что не понял? — я улыбнулся шире.       — Ты сказал, что приготовил этот торт?.. — указал он ложкой на мой кулинарный шедевр. Я кивнул:       — Да.       Он осмотрел его еще раз, а потом нахмурился:       — Да не может быть.       — Почему?.. — его неверие начало казаться мне забавным.       — Да потому что он выглядит как из кондитерской. Дома такой не сделать.       — Почему это?       — Для этого… — он задумался. — Нужно же много всего. Миксеры всякие… Миски… Ножи… Вот эти штучки делать… — показал он на цветочки из крема, выложенные в форме двух цифр: единицы и восьмерки.       — Мне не хватило только формы и кондитерского мешка. Форму я у соседей попросил, а кондитерский мешок купил.       — Да даже если и так, у меня такой торт никогда бы в жизни не получился, — сказал он. — Это же уметь надо!       — Ну так я умею, — я хмыкнул и наконец признался: — Я кондитер. Вернее, был им. У меня и кондитерская была своя. Но ее разгромили, я впал в депрессию и все бросил.       — У тебя была своя кондитерская?.. — он округлил глаза и вновь перевел взгляд на торт. — У тебя золотые руки, вообще-то… Торт великолепный: и внутри, и снаружи, и вкусный очень… Это, наверное, твое призвание… и ты его бросил?.. Уверен, что… — начал было он, но я его прервал:       — Больше не хочу.       В горле стоял ком. Каждым своим словом он, сам того не осознавая, словно вскрывал кровоточащую рану в моем сердце.       Кондитерская была делом моей жизни. Я никогда не видел себя никем, кроме как кондитером. Я обожал печь торты, обожал украшать пирожные. Это было «мое» дело, мое призвание, как он и сказал. Но мое детище уничтожили, и мое сердце все еще обливалось кровью при воспоминаниях о нем.       — Точно? — спросил Ноа, смотря мне в глаза. Я кивнул:       — Это очень тяжело было.       — А ребенка носить не тяжело было? — спросил он.       Я изумленно открыл рот, почувствовав, будто меня ударили под дых.       — Из… извини, — он побледнел. — Извини, я не должен был… Прости, я ведь ничего не знаю…       Я разжал руку, сжимавшую ложечку, и отодвинулся от стола.       — Ноа, извини, я пойду прогуляюсь, — я преодолел коридор в считаные секунды и, умудрившись вскочить в обувь, ломанулся к двери.       — Прости меня! Оливер! Пожалуйста, я ведь не хотел!.. — полетело мне вдогонку, но я уже выскочил наружу и бросился сначала наверх, а потом вдоль по улице, вперед — куда глаза глядят.       Наверное, Ноа расстроился.       Подумал, что сделал мне больно своими неосторожными словами. Но все было не так. Он не сделал мне больно. Больно было от воспоминаний, которые я старательно гнал от себя все это время, которые причиняли намного больше боли.       Тобиас и Сайлас. Мои дети. Наверное, они думали, что папа бросил их. Наверняка Митчел так и сказал им.       И, по сути, я ведь так и поступил?.. Даже не подошел к ним вчера. Побоялся. Побоялся за себя.       Но я не хотел… Никогда не хотел оставлять их.       Я бы забрал их хоть сейчас — хоть в первый же день, когда очнулся, но куда? Что я мог? Что у меня было?       Я был нищим, без кола и двора. Жил у незнакомца, носил его одежду, документы подделал. Что я мог дать своим сыновьям?.. Ноа выставил бы нас за порог — вернее, я сомневался в этом, но вероятность была, — и что бы мы делали потом?..       Я был ужасным родителем. Совершенно бесполезным. А еще — трусливым. Я боялся признаться Ноа в том, что у Митчела остались мои дети, боялся прийти к Митчелу за документами, боялся забрать своих детей, боялся начать все с чистого листа. Я боялся всего.       Даже сейчас, бродя по неприметным улочкам в гуще народа, боялся заблудиться и потерять путь к дому. Боялся ссоры с Ноа, единственным человеком, который до сих пор пока что терпел меня. Вот такого — бесполезного и бестолкового. Сидящего на его шее. Никчемного.       Как долго продлится эта его доброта? Как скоро он устанет тащить нас двоих? Когда начнет намекать, что пора бы искать работу? Что я буду делать? Уйду?       Как-то некстати пришло воспоминание о том злополучном вечере, когда Митчел приперся в мою кондитерскую один в первый раз. Тогда шел дождь, и я сказал, что в крайнем случае останусь ночевать на диванчике.       Моя кондитерская… мое детище. То, которое я создал собственными руками, приложив немало сил и вложив в него всю душу. То, которое я столь любил, что, потеряв, ни разу ничего не испек. До вчерашнего вечера. Ноа был первым, для кого я снова захотел вспомнить, каково это — замешивать тесто, взбивать сливки, резать бисквит, промазывать его кремом, украшать верхушку.       Я получил истинное наслаждение, занимаясь любимым делом. Я был так счастлив, что Ноа понравился результат моего труда. Как же я скучал по этим ощущениям! Как же я хотел бы…       «Больше не хочу», — сказал я ему.       «Точно?»       «Точно».       Каким же дураком я был. Как же бессовестно врал.       Это было единственным, чего я хотел после воссоединения с детьми. Я снова хотел печь торты, украшать пирожные и радовать гостей своей кондитерской.       Почему же я так боялся сказать правду?       Остановившись на месте, я осмотрелся по сторонам.       Улица была незнакомой, телефон я не взял. Спросил первого попавшегося прохожего, как мне вернуться, и, получив указания, отправился домой.       Я хотел извиниться перед Ноа за свой уход.       Хотел честно признаться — хотя бы в одном, — что хотел. До дрожи в пальцах хотел. Все вернуть.       Ноа ждал меня на улице. Стоял на верхней ступени лестницы и курил. И, судя по количеству валявшихся у его ног окурков, это была далеко не первая сигарета.       Заметив меня, не дождавшись ни слова, он выбросил бычок и сделал несколько шагов мне навстречу.       — Оливер, пожалуйста… — он хотел что-то добавить, наверное, извиниться, но, глядя ему в глаза, я твердо произнес:       — Хочу.       — Что?.. — не понял он.       — Свою кондитерскую, — сказал я. — Вернемся в дом?..       — Конечно, — он пропустил меня вперед, и, спустившись, я прошел в комнату. Здесь все было в точности как перед моим уходом. Нетронутый торт на моей тарелке, недоеденный — на его, недопитое вино в бокалах.       — Ты прав, — сказал я, сев на стул и дождавшись, когда Ноа займет свое место. — Носить ребенка было тяжело. Вернее, у меня их было двое. Это вдвойне тяжелее. Я потерял их. Обоих. Как и кондитерскую — бросил. Теперь хочу вернуть. Но один не смогу, — признание — пусть и половинчатое — далось нелегко, но еще сложнее было попросить о помощи. — Мне нужна помощь. Очень. Помоги мне, Ноа. Пожалуйста. Без тебя я не справлюсь.       Он осмотрелся, прежде чем ответить.       — Ну… Денег на помещение и оборудование у нас нет, так что… — вдруг его взгляд вновь упал на торт, который я испек для него. — Дай-ка телефон, — протянул он ко мне руку ладонью вверх.       — Зачем?.. — не понял я.       — Сфотографировать. У твоего камера получше.       Найдя телефон, я протянул его ему.       — Вот так, — Ноа сделал несколько снимков. — А теперь бери то, что осталось, красиво нарежь и отнеси соседям, — велел он и добавил: — Разным.       — Зачем?.. — не понял я.       — Затем, балда, что сарафанное радио — лучшая реклама, которую только изобрело человечество, — сказал он назидательно. Он был прав, конечно, но я все еще его не понимал. — Торт очень вкусный. Клянусь. Вдруг кто-то захочет заказать такой же? Испечешь и продашь. Начнешь с одного, потом подтянутся другие.       — Испеку?.. — я удивленно моргнул. — Здесь?..       — Ты же справился сегодня как-то? — он пожал плечами.       — Да, но…       — Без «но», — Ноа был тверд, и я не нашел в себе сил ему возразить. — Бери и делай. Скажи, что я угощаю в честь дня рождения.       Я сделал, как он сказал.       Нарезал торт, разложил по блюдечкам, отнес в разные квартиры.       Сказал, что это от Ноа, но пек я.       Соседи удивлялись, но от халявного торта не отказывались.       Я раздал все быстро — торт был не очень большим, — а когда вернулся, Ноа вновь наполнил наши бокалы, а на столе уже стояла сырная нарезка.       — В прошлый раз пили за меня, теперь давай за тебя?       — Второй тост за родителей, — возразил я.       — А?.. — он скептически изогнул брови. — Они ж бросили меня. В детдом сдали.       — Но только благодаря им ты появился на свет. Как бы это ни произошло.       — Пф, — он фыркнул, но я чокнулся с ним бокалами и выпил за его родителей — где бы они ни были. Посверлив меня недовольным взглядом, он тоже сделал глоток. — Ну теперь-то за тебя? — предложил он.       — Третий — за любовь, — сказал я непреклонно.       — Ну ты душный, — он хмыкнул и, положив в рот кусочек сыра, улыбнулся: — Ладно, за любовь грех не выпить. Пусть будет взаимной, большой и чистой.       Я с радостью его поддержал, вновь почувствовав, как щеки начинают гореть.       За любовь — взаимную, большую и чистую — с ним?.. — я сделал большой глоток. Вино было неплохим — черемуховым, — я долго его искал и нисколько не жалел.       — А четвертый за тебя и твое начинание: пусть все получится, — не дождавшись моего согласия, Ноа стукнул своим бокалом мой и выпил. В душе разлилось тепло.       — Спасибо.       В комнате установилась приятная располагающая атмосфера. Свет из окна, льющийся сквозь старые проржавевшие решетки, наполнял комнату волшебным сиянием.       — Сколько тебе исполнилось? — спросил я.       Ноа хмыкнул:       — На торте было сказано, что восемнадцать.       — А по паспорту? — я улыбнулся.       — А по паспорту — двадцать два, — сказал он.       — Ты намного младше меня.       — А тебе сколько?       — Двадцать девять.       — Выглядишь моложе.       — Спасибо, — поблагодарил я его, но зря:       — На двадцать семь.       — Вот засранец, — я едва не рассмеялся. — Никакого уважения к старшим.       Ноа мягко улыбался, глядя мне в глаза.       — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. — Двадцать девять тебе не дашь. Я думал, тебе двадцать шесть максимум.       — Ненамного и меньше двадцати девяти.       Он пожал плечами.       — Как прошла смена?       — Нормально. Меня попытались споить, накормить и все остальное, лишь бы я забыл, что за день рождения мне причитается прибавка, но я выдержал все испытания, так что ушел с премией.       — Поздравляю. Устал?       — Ага, — он кивнул.       — Тогда… Может, спать?.. Я бы тоже подремал.       — Да, давай, — он согласно кивнул, и, убрав остатки вина в шкафчик и задув свечи, мы улеглись в постель.       — А твой день рождения когда? — спросил Ноа. Глаза его были закрыты, длинные волосы разметались по подушке.       — Нескоро еще, в следующем году, — сказал я. — Двадцатого февраля.       — Рыбы, на самой границе с Водолеем. Тоже водный знак. Я вот Рак.       — Увлекаешься астрологией? — я повернул к нему голову, с интересом осматривая профиль, подчеркиваемый светом от окна.       — Не особо. Но одно знаю точно: Раки и Рыбы идеально совместимы.       — Правда?.. — я даже дышать перестал.       «Что это значит?.. — сердце бешено забилось в груди. — Про какую именно совместимость он говорит?..»       — Ага. Спокойной ночи, Оливер.       — Спокойной ночи, Ноа…