поцелуи призраков прошлого и ожоги ласковых прикосновений.

[ 𖤐 ] But hey, I think it’s gonna be alright When we’re sleeping and I’m by your side.

первый удар приходится по печени. второй с точностью попадает в живот, выбивая весь оставшийся воздух из легких, заставляя измученное тело хрупкого подростка скрутиться от боли. чужой и до боли знакомый, волей-неволей въевшийся в сознание до основания, силуэт заслоняет собой солнце. на устах обидчиков ехидные ухмылки и самодовольный блеск в, омерзительно светящихся от садисткого удовольствия, глазах. ещё несколько фигур окружают его, словно гиены, почуявшие слабость отбившегося от своего прайда льва. он чувствует их взгляды, ощущает буквально каждой частичкой испещренного синяками тела, хотя его взор кажется направлен куда-то в пустоту. глаза стеклянные, практически неживые. чей-то грязный ботинок с пропитанным желчью смешком давит на щёку, а вторую до мяса прожигают сигаретой, оставляя неизгладимый след, сдерживая его, мотающуюся из стороны в сторону, голову на месте грубой хваткой. мир кажется ему калейдоскопом всевозможных красок и картинок. эти мерзкие усмешки до тошноты, до боли в барабанных перепонках, до растерзанных в кровь ран по всему телу въелись в его душу, вгрызлись в разум, были выжжены словно клеймо на его разорванном в клочья сердце, играя на повторе, словно заевшая пластинка. каждый удар выбивал из него не только болезненный стон, но и волю бороться, вырываться, жить, в конце концов, пока он безвольной куклой лежал на земле, абстрагировавшись от боли практически до астрального состояния. лишь родные карие очи, вечно смотревшие на него с легкой насмешкой и неизведанной нежностью, мелькали в его сознании, словно берег в бескрайнем океане боли, за который он хватался из последних сил, чтобы не потеряться в шторме и не захлебнуться в волнах собственной крови. Нираги часто снились кошмары. призраки прошлого преследовали его не только на яву, но и в пучинах сна. несколько раз в неделю, а то и чаще, если сильно повезет, он просыпался в холодном поту, весь дрожащий и с охрипшим от криков голосом. подтянутое и давно уже не хлипкое и не подростковое тело содрогалось в сбитом к чертям собачьим дыхание, а горло пересыхало и нуждалось в жидкости, а иногда и в чем-нибудь покрепче, чем просто вода из-под крана. порой он даже боялся засыпать, ведь объятия царства Морфея давно уже не были для него тайным укрытием, а лишь очередной ловушкой собственного, расшатанного чужими и безжалостными руками, рассудка, который все чаще играл с ним в злые игры. сны больше не были для него укромным местом, где воспоминания о школьных, давно прошедших, буднях не могли его достать. и этот раз не был исключением. – снова кошмары? – спокойный и слегка сонный голос раздается под боком, словно мазь на открытые и разорванные в мясо раны, когда брюнет вновь невольно будит его своими жалобными стонами и метаниями на кровати. Нираги молчит; лишь его тяжелые вздохи прерывают тишину, повиснувшую в помещении, освещенном лишь тусклым светом луны, который с трудом пробирался сквозь щели в плохо задернутых шторах и падал на сонное лицо блондина. он утыкается носом в изгиб шеи Шунтаро и прижимается ближе к его телу, словно хватаясь за спасательный круг, за последнюю соломинку, чтобы хоть как-то удержаться в реальности. – тебе принести чай с ромашкой? – негромко спрашивает молодой человек, снова предпринимая попытку связаться с, словно потерянным в пространстве, Сугуру. в бархатном голосе светловолосого предательски проскальзывает легкое волнение, ловко скрытое за спокойным выражением лица, пока он ласково гладит своего возлюбленного по жестким волосам. – нет, просто побудь рядом, – наконец также тихо-тихо доносится в ответ, когда его дрожащие руки лишь крепче обхватывают тело Шунтаро, отчаянно прижимают ближе – хотя, казалось бы, куда ближе? – и мнут футболку в области спины. Сугуру не хочет оставаться один даже в их спальне, и дело вовсе не в страхе темноты. он боится. боится, что кошмар продолжится, обхватит его по рукам и ногам склизкими оковами страха и утянет за собой в глубину тьмы и боли, где нет ни Чишии, ни его теплых ладоней, ни его насмешливого и хитрого взора, скользящего по нему с нотками своеобразной теплоты и заботы, свойственными только ему одному. под боком вновь доносится тяжелый вздох, но вслед за ним теплые ладони блуждают по содрогающемуся телу, ласково касаясь поясницы, лопаток, плеч, намеренно оставляя после себя ожоги похлеще, чем сигареты или языки пламяни. они перебирают спутавшиеся волосы брюнета и вновь спускаются к спине, бережно поглаживая, повторяя этот процесс снова и снова, пока судорожно прижимающийся к нему Нираги постепенно не успокаивается, а его дыхание медленно, но верно приходит в норму, лишь изредка выделяясь излишне глубокими и рваными вздохами. – я буду рядом, все хорошо. тебя никто не тронет, – словно мантру шепчет родной голос, словно нанося обезболивающее на раздробленную душу, шаг за шагом склеивая ее по кусочкам, не позволяя рассыпаться окончательно, словно хрустальная ваза по неосторожности упавшая с комода в гостиной, пока проворные руки, и по совместительству самое лучшее успокоительное, касаются его щек и скользят по ним нежно-нежно. сухие губы через пару секунд прижимаются к переносице брюнета, и еще раз, в этот раз уже обжигая лоб, заставляя морщинки постепенно разгладиться, а молодого человека судорожно втянуть воздух через нос. – я буду рядом, – шепчет Шунтаро вновь, глядя в темные омуты темноволосого, ужас в которых постепенно растворяется, явно обещая вернуться в одну беспросветную ночь и заставить испытать муки вновь, а пока он может на время снова превратиться в фруктовое желе под умелыми и ласковыми прикосновениями своего возлюбленного. большего ему и не надо, да и он не просит, на протяжении практически всей ночи довольствуясь теплом его тела, пока под утро все же не засыпает, наконец умиротворенно посапывая в чужую шею. и завтра, когда сумрачная ночь передаст свое владение солнечному дню, когда все страхи растворятся вместе с остатками тьмы, когда болезненные воспоминания будут намертво заперты в шкафу вместе со скелетами, они оба вновь сделают вид, что всего этого не было. оба наденут свои самоуверенные маски, глубоко в израненной душе зная, что всегда могут подставить плечо, если второму нужна будет опора. и Сугуру знал точно, пока этот хитрый чеширский кот все еще рядом – мурлычет под боком и по-свойски выцарапывает свое имя на ошметках его помотанного жизнью сердца поверх старых шрамов – даже самые болезненные кошмары и глубочайшие раны будут терпимы.