инсомния

      Никогда не было ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Все стало долгим, бесконечно долгим сном, похожим на кошмар или паралич, мучавший разум, изнывавший от усталости и невозможности очнуться и оказаться там — на берегу, под теплым южным ветром и спокойно ровным небом, где соль щипала губы, кололось острое плечо, а внутри, наконец, была умиротворенная пустота.       Простор тот трещал, обваливался вниз, подобно таявшему леднику, терявшему частички плоти, с хрустом обрушивался в воду и сдирал последствия обезболивающего — голова взрывалась беззвучно. За картонными стенами гремела синтетическая музыка, отталкивалась и пружинила об пол и потолок, врезалась в череп, раскалывавшийся из раза в раз, от виска до виска. Последний блистер в упаковке был пуст.       — Время идти на сцену, — в тесную гримерку влетели.       Здесь задыхался один человек; два — уже слишком. Но удушье он почувствовал лишь тогда, когда ступил на сцену, напомнившую аквариум с полудохлыми рыбами в крупных торговых центрах, и попал в вакуум черного пространства, высвеченного софитами, в котором не разглядеть безликую массу, что взирала тысячью глаз; где был виден лишь штырем торчавший пилон.       Он шагнул — заорала музыка; он обхватил шест — темя словно обвалилось под давлением; он качнул плечами — и заулыбался. Влился в танец, отключившись от жизни вовне, заюлил вокруг и приковал внимание к себе: к дикому и страстному, похожему на зверя, на ожившее пламя; к вкрадчиво сползавшей с плеч кофты, укрывавшей нагое тело. Наступил каблуком на первые купюры, оттолкнулся и взлетел, закружившись в невесомости, выгнувшись с силой, под которой задрожал позвоночник и натянулись канатами мышцы. Вскинулся навстречу багровому глиттеру, оросившему лицо кровавым дождем.       Похожий на одомашненного Маугли, сгоравший под песней о герое, чья кровь циркулировала быстрее сердца, он упал на лепестки из дорогих бумажек и раздвинул ноги, задвигавшись бедрами, подставившись под душный взор океана людей внизу; и прела кожа, тиснули легкие, семя текло на край кофты.       Ему захлопали, засвистели и закричали, закидали купюрами. Когда он собирался выпить таблеток, то обнаружил, что блистер по-прежнему был пуст. Пара красных капель упала на стол — он утер лицо, надел джинсы и, нащупав пачку сигарет, выбрался наружу. В ушах не прекращало звенеть.       — Не отводил от тебя взгляда, — шепот в ухо напомнил шорох крыльев насекомых, залетевших случайно в раковину.       Небо застряло меж домов, провалилось жирным брюхом в узкий провал — не вытащить; мысли расплавленным маслом растеклись — не собрать. Он глаза от облаков, дождевыми тучами сгустившимися в клубок, оторвал: впереди стоял мусорный бак, в конце закоулка терлась толпа парней.       — С ребятами познакомишься? Они давно хотят встретиться, — белобрысые волосы Феди щекотали висок.       Рука его под одежду нырнула: ладонь холодная по ребрам огладила, смяла хозяйственно. Тело казалось температурным; голова грозила разломиться на половинки — он играл желваками и давил улыбку, не замечая круживших друзей Феди, похожих на коршунов. Больше внимания привлекла Она, потянувшая его к мусорному баку.       Спина глухо ударилась об крышку, когда задрали ноги, а он, не удержавшись, откинулся назад. Мир то шипел, то звенел, — звук расстегивавшейся ширинки потонул. Чьи-то голые ноги были закинуты кому-то на плечи, и небо качалось обрюзгшим животом туда-сюда.       Она наблюдала, как дрожавшее тело свесили и развернули, наклонили похабно и принялись рвать ожесточено, ругать за неизвестные грехи, наложенные на трясшиеся плечи. Пальцы царапали щелкавшую крышку и срывались с нее, колени подгибались и съезжались, когда струи летели к спущенным штанам, когда становилось слишком глубоко. Она думала, может, остальные очищались, пока пачкали его.       Может, мир как-то преображался, пока он, простояв в отуплении бесконечно долгие секунды, натягивал замаранные джинсы и выпрямлял задеревеневшую спину.       Слепо смотрел в никуда, но будто за кем-то увлеченно следил. Федя на это не реагировал, словно то было чем-то абсолютно естественным. Ярко-синие глаза его любовались человеком перед собой, облизывали как самый лакомый кусок мяса, как лучшую добычу.       — Я могу что-то сделать для тебя, Ромочка?       Названный достал смятую пачку и, усевшись на ступени у черного хода, зажал сигарету меж губ. Федя услужливо поджег край. Она, опустившись на корточки, пальцами втирала пролившееся семя в землю.       Вороной заулыбался.