инсомния

      Чашка грела озябшие ладони. Чай падал горячим комом в желудок, а другая еда в горло не лезла. Софья пообещала отворить свиные ребрышки к ужину, но он подозревал, что к тому времени уже уйдет.       — Так, что ты делал в том парке? — спросила она, не отвлекаясь от мытья посуды.       Он следил за движениями ее костлявых розоватых локтей. На один спадал бежевый свитер, и Софья постоянно задирала рукав, не догадавшись или ленившись нормально закатать оный. Коса волос была настолько тяжелой, что не качалась из-за мерных движений — Софья всегда двигалась так аккуратно и осторожно, всего боясь.       — Просто гулял, — это была не правда, но и не ложь.       Такой ответ устраивал. Софья и не требовала отчета — хватало эмоциональной искренности, потому что это было куда откровеннее, чем все слова в мире. Он распахнул бы перед ней грудную клетку, но никогда бы не рассказал, как прошел вчерашний день. Так и она трепалась об отвлеченных вещах, вроде учебы или планов на неделю, демонстрируя синяки и шрамы. Никакой интимностью не сквозило — это была обыкновенная притертость.       — Если хочешь, можем сходить в магазин позже, — предложила Софья, заранее зная об отказе.       Она так и не поворачивалась.       — Нет настроения, — поднявшись, он встал вплотную и просунул чашку в раковину под струю воды сквозь ее руки.       Софья едва ли дотягивалась ростом до плеч, и он с хладнокровной жестокостью прикидывал, что сломать хребет такой — дело несложное, но перемолоть кости и потроха было бы скрупулезной морокой. Потом чмокнул в белобрысую макушку с широким швом пробора и отстранился. Половина событий стерлась из памяти, а вместо прежних воспоминаний клубился сигаретный дым. Эффект от таблеток грозил к ночи исчезнуть, обрекая на разламывающийся на куски разум. Софья уже видела, как он однажды лез на стенку от невозможной мигрени; и мучить ее собой лишний раз он не планировал. Жалость прибивала к постели сильнее, чем все остальное, забирала в добровольное рабство, от которого спасала только удавка.       — Спасибо за чай, — и говорить больше нечего.       — Уже уходишь?       Она вынырнула из кухни в узкую прихожую, заслонила свет и снова спрятала так заплаканное лицо. Он провел здесь целый день, и это показалось одновременно и бесконечностью, и мгновением, будто дом застрял на границе дня и ночи. Так текло время в коме, когда мысли перекручивались в липкую кашу.       — Закройся, — завязав шнурки на стоптанных кедах, он напомнил и вышел за дверь.