инсомния

      Если бы спросили, кем приходилась ему Софья, он бы не нашелся с ответом и пожал плечами, назвав подружкой. Никакого смысла не вкладывалось — просто это первое, что приходило в голову. Кем кто-то был для него и мог стать, не волновало, равно как и чувства, которых, как правило, и не было. Его словно погребли под водой, без кислорода, с затухавшими мыслями и жжением в груди, пока тело обволакивала прохладная пустота. Иногда с глубины поднимали, и он задыхался от шока и боли, выталкивав посиневшими губами застоявшуюся водичку из нутра, из пустевшего сердца, до этого заполненного подобием жизни.       — Все в порядке, — прошептала Софья, обхватив щеки мертвенно холодными влажными руками.       На ее бледное круглое лицо упали капли, и затошнило от осознания, что то были слезы. Стало так мерзко, так гадко от происходившего, будто ничего хуже не случалось. Он бессильно злился на самого себя и ненавидел жизнь, не имевшую в основе ничего другого, кроме как поганой животной случки. Это было слабостью, опухолью, гноившейся от грязи всех людей, бравших его или, наоборот, отдававшихся. И он ничего не мог сделать, кроме как мечтать о свернутой шее или распотрошенном теле, пока дрожал и покрывался испариной от прикосновения плоти к плоти, от проникновения другому человеку под кожу.       Кожа Софьи была белая и тонкая, как изящный фарфор с узором из вен. Русалочьи длинные белобрысые волосы служили покрывалом, и он порой находил их на одежде, а иногда закутывался в пряди и дышал ладаном. Она пахла церковью и дегтярным мылом. Он трогал ее, и Софья чудилась неосязаемой. Бескровные губы еле-еле гнулись в улыбке, а под ниточками бровей жили никогда не улыбавшиеся прозрачные глаза. Они были ровесниками, но Софье никогда не давали больше пятнадцати. Он не терпел ее детского лица. Они были слишком похожи.       — Извини, — прошептал он, не в силах говорить громче.       — Все в порядке, — повторила Софья.       С влажным хлюпаньем он отстранился и сел, с безразличием оглядев на мгновение тело внизу: маленькая грудь, впалый живот и острые тазовые косточки. Она даже ему не нравилась. Наверное, потому он с ней спал.       В районе лба предсказуемо заныло, и он лег рядом, прижав колени к груди. В полутемной комнате царила тишина, даже слабое дыхание Софьи вписывалось в атмосферу. Диафрагма сдавливалась, и лицо было мокрым то ли от нараставшей боли, то ли от отвращения.       — Мама с отчимом уехали на выходные. Можешь остаться у меня, если хочешь, — разлился плавно ласковый голос.       Софья перевернулась, прижалась ближе и кротко поцеловала верхний позвонок. Он представил синяки на девичьих бедрах и зажмурился. Здесь кисло пахло страхом, было темно и тепло. Он мечтал попасть под душ и содрать там кожу ногтями.       — Мне так плохо.       — Я знаю. Мне тоже.       Он взрослел, но ровным счетом ничего не менялось.