Неспособный

— Успокойся. — растяжным шёпотом уже в который раз твердит Хоррор, с некоторой напористостью сминая вышитую из крупиц пыли серую ткань капюшона, которая из-за долгого ношения растянулась до жалкой тонкости, и собирающуюся в мелкие складочки и волны от каждого лёгкого движения фаланг. Теперь без навязчивого флирта, от которого, как он понял, Даста бы стошнило, снабдили бы создатели желудком. Минуты откровений ударили в голову резким и экспрессивным осознанием - всё вдруг встало на свои места. Восприятие, желания, отчаянное видение того, что происходит вокруг Серокостного на самом деле. В его глазах. И не сказать, что абсолютно всё ранее упомянутое - вымысел буйственного идефикса души, клевета, что оказывается то в их компании друг друга уважают и ценят. Радость скреплённой одними целью и вектором дружбы осталась у него за занавесом сцены. Сколько бы монстры не пытались за плечи втянуть Пыльного в их относительно абьюзивную семью, тот не поддавался ни на йоту, уверуя лишь в свои мнимые догадки, в подначивания воскрешённого виной брата... Он не пытался смотреть вглубь, по шаблону и по редким импульсивным деяниям составил неправильный вывод. Под напором негативной ауры босса сломался окончательно. Наивный, глупый Хоррор, ведь виноват он сам. Пересмотренный дважды, а то и трижды раз подход совершит чудо, вон как уже утихомирился Даст, с приобретённой обратно стойкостью и ледяным спокойствием не отвечая на ласку смертоносными амбициями. Каннибал уже видел финишную прямую сквозь марево недоверия, прикусывал язык, чтобы в лишний раз не сосредотачиваться на мысли о победе в пути становления их отношений. Не только любить, но и быть любимым. Он прислушается, учтёт реакции и перестроит способ подхода. Конечно, не меняя маску окончательно, но хотя бы доказывая, что вот он, готов измениться за единственную награду - быть принятым. И поэтому Хоррор вскоре убирает руку, выдыхает тихо и вновь оглядывает целый стол провизии, которая так и оказалась нетронутой. Мысли будто камень в разбитом черепе изваяли и заводили вокруг него хороводы - непонятно стало, каким образом поступать. Как бы Даст не отрицал и рьяно не отступал, долго без помощи в виде плеча и кормящей руки он не протянет. Разве что отбросит коньки так глупо, по собственной бараньей упрямости. Но... может стоит попытаться, правильно поставленной манерой фразы доказать желание стать ближе, понять и в истинный апогей трудности посодействовать, а не посюсюкаться жалостливо и будто намеренно довести до срыва. Крупный монстр чуть наклоняется, прорывается чрез смоляную клубящуюся тень, что словно бандитская балаклава всеобьямляет эмоции в пронзительном взгляде, делает как будто неживым силуэтом забытого скелета. Забытого всеми, но только не Бладом, который теперь заглядывает обнадёживающим и ищущим по всем закоулкам надежду взглядом в разномастные зрачки, надеясь передать мотивы не только ментально. — Тебе нужно поесть. Позволь помочь. — говорит коротко и ясно, почти разбирает по слогам, без той пресловутой пряной перчинки флирта в хрипловатом баритоне. И вроде как подобным образом он общается со всеми здесь обосновавшимися - немногословно, непреклонно, отшучиваясь по полной лишь иногда, однако выраженную именно с Дастом сторону, тут же её осознанную и незамедлительно заныканную, Пыльный не заметить не мог. Сощурился, заминая подошву розового тапочка под столом, и выдал решительно: — Сам справлюсь! — остановил уже потянувшегося за блестящей ложкой Хоррора. Тот моргнул пару раз вопросительно и пожал плечами. Перечить не стал, отступил от столешницы, скрещивая массивные кости рук на груди, и с немым "ну, удиви меня" стал дожидаться действий. Даст даже уловил нить азарта и умудрился потянуть за неё, хах, не пальцами, ртом... Пробежался глазницами по представленным блюдам, сразу отбросил вариант с супом, что жёлтой жижей подстегал скорее скривиться, чем, словно кот, вылакать без чужих рук, или же от банальной лёгкости со стороны Хоррора подсыпать отраву. Если тут требовались кошачьи навыки, то со стейком Серокостный бороться тем более не желал — до конца жизни затыкать сомнительный юмор Папируса о собачьих манерах свалит с катушек. В итоге он остановился на так удобно расположенной среди остальной посуды пиале нарезанных плодов. И что, что этим качественно не насытиться. Меньшую часть он проделает самостоятельно. Даст налёг грудной клеткой на стол, подтягивая вслед парализованные плечи, вытянул шею посильнее и зажал зубами белый керамический край. В наблюдающим за данной картиной Хорроре, как на миг показались, разбросал искры гордости крупный алый зрачок, и Пыльный с удвоенным стимулом потянул на себя, петляя меж других поставленных предметов. Посудина заскрежетала по неровной обшарпанной поверхности, один раз споткнулась о едва выпирающую деревяшку, но на место назначения перед окончанием стола прибыла. Даст хмыкнул победоносно, хотел уже подцепить ртом сладость, как разноцветные кусочки отъехали от него обратно под нагло вмешавшимся чужим пальцем. — Ну кто ж, нормально не покушавши, хватается за сладкое? — говорит шуточно-осуждающе, шагами и крупной фигурой вытесняя только-только зажженную уверенность. Каннибал снова заглядывает прямо в душу, будто хочет без слов установить контакт, завязать нить доверительных отношений с этим доверием сразу в корне зарождённым. И читается в этой попытке связи до боли правильная эмпатия, исполненная затаённой грустью любовь, искренняя прихоть измениться во благо. — И всё таки... Могу я помочь? — У Даста не остаётся сил сопротивляться. — Делай, что хочешь. Только шарф не замарай. — цедит скептически, подпускает таки к себе, готовый в любой момент подорваться с места и раствориться во мраке замка, если крупный монстр решит осмелеть и самозабвенно пересечь границы, наплевательски предать то подаренное спичечное доверие. Хоррор аж встрепенулся от радости, острой, почти безумной ухмылкой заставляя поёжиться в мандраже, но вот он подходит ближе, и Даст горбит плечи от вины, протянувшей липкие щупальца к черепу, за такие мысли.. Мягкость выражения заменяет собой толику собственничества, точно лопает мыльный пузырь, и под "материнской" улыбкой хочется провалиться сквозь пол. Каннибал зажимает фалангами ложку. — Я не хочу... это. — и подобострастно откладывает обратно, проследив за траекторией реакции, направленной на уже остывший суп. — А что тогда, Дасти? Второе? — Под одобрительное угуканье Хоррор вытащил со шкафчика противоположный прошлому прибор и широкий длинный нож, которым можно с лёгкостью снять кожу и раздробить кости, и лишь подлинный псих использует такой для порезки мяса. Каннибал редкими перестуками острия о поверхность тарелки разделяет стейк на кубики, пуская из мясных волокон бурую подливу, где заточён чёрный перец, а вовсе не измельчённые рога какого-нибудь замешкавшегося оленя. Он накалывает кусочек на зубчики вилки и запах бьёт Дасту в ноздри, как только пища оказывается перед ртом. Пыльный стискивает зубы: снова капризы буйственного характера? Нет, скорее стыд и подорванное чувство самодостоинства наряду с осознанием своего уязвимого положения на данный момент. Голод не тётка, ему плевать, если еда через горло не пролезет, пересеченный черту он не постесняется свести с ума, беспрестанно питаясь ХП. И Серокостный, официально признав поражение, размыкает челюсти, снимает первый кусочек стейка, и по вырисованному магией цвета сливы языку разливается точечными жгучими иголочками острота, так важно помогая почувствовать себя живым. О, эта больно бьющая каждый раз по жизни острота горя, исступлённого сумасшествия, погнутой не один раз надежды напоминала о себе там, где не должна, тормошила триггерами в повседневном существовании душу, плавя её, словно парафин в изжившей своё свечке, узурпированием положительных эмоций и смысла продолжать. "Так жалко выглядишь, Санс. Слабак без ручек. Или лучше бесполезный мешок пыли?" — сардонически шипит призрак Папируса, беспорядочно витая над столом и иногда задерживаясь рядом с Хоррором, насмешливым, контрастным с одариваемым вниманием хихиканьем нагнетая ещё больше. Даст сглатывает липкую то ли от съеденного, то ли от сумбура чувств, слюну, и заставляет себя открывать рот снова и снова, из раза в раз принимать недостойную для себя радею. По отложенным в сторону приборам понимает, что кормительно-примирительный сеанс, к облегчению для него, окончен. — Вот и всё, ты умничка. Видишь, не так уж и страшно поесть с рук дырявого монстра. — посмеивается Блад, снова вклинивается в личное пространство, так темпераментно оберегаемое раннее, и пока эти рамки бесполезны, осторожно опускает флис капюшона на затылок Пыльного под неодобрительный гул. Ведь Хор так старался угодить, доказать любовь палиаморически, он достоин поощрения ответным откликом. Пока Даст с обрубленными источниками магии, каннибал даже сделает всё сам, не позволяя сбежать и отвертеться. — Эй, что ты тво... — лепечут взволнованно на такое посягательство без возможности помешать. Или без желания?.. — Чшш, Всего разочек... Один единственный раз, пожалуйста, не отталкивай близость. Я... я не прикоснусь там, где ещё не позволительно, обещаю. — шепчет крупный скелет в слуховое отверстие и утыкается каплевидной носовой костью в висок, почти целуя, а подёрнувшиеся поволокой фиалкового румянца щёки наливают сердце требовательным вымещением любви. Хоррор дышит тяжело и жарко, обнимает Пыльного за плечи, пока тот, тушуясь, не смеет вымолвить ни слова. Наконец-то, тот вид тепла, что томительно давал о себе знать едва ли не с первого момента знакомства. — Пойдём, не то отсидишь себе таз на стуле. Поверь, на мягкости гораздо удобнее и приятнее... — без ожидаемой в данном контексте похоти заверивает дырявый, не прекращая ласку. Фаланги проходятся по стыку треугольной лопатки и ключицы сквозь одежду, скользят плавным поглаживанием по удлинённой кости и замирают там. — А знаешь, не перенапрягайся. Хоррор умилённо усмехается и ловко подхватывает Серокостного под коленные чашечки, как в самом начале их "перемирия", подныривает за чуть сгорбленную спину и поднимает над стулом, словно ничего не весящую пушинку. О, ещё бы этот хитрюга не нашёл очередное оправдание своей помощи, ещё бы не заставил усомниться: а оправдана ли былая агрессия? А точно ли неправильны действия? Точно ли сгусток плазмы за частоколом рёбер трепещет от навязанного смирения в роли жертвы, а не взаимной жажды привязанности?.. Каннибал несёт предмет воздыхания в небольшую спальню с одноместной небрежно застеленной кроватью, слышит всхлип и прижимает к себе ближе: — Я же говорил, ничего запретного, я слов не нарушаю, булочка моя. — подбадривающе отвечает и винит себя за поспешность, за то, что волнует резкими необоснованными заранее прилипаниями, но терпеть больше нет выдержки изголодавшегося по простым объятиям тела. Хоррор усаживается на край матраса, аккуратно, однако каркас всё равно жалобно скрипит от прибавившегося веса, отбрасывает ненужные теперь тапочки и полуложится, полусадится на поверхность, устроив размашистую спину на изголовье и положив почему-то совсем неподвижного, словно чучело, Даста, на себя спереди. Крепко обвивает того под рёбрами и наконец довольно выдыхает. — Удобно? — интересуется он и клюёт губами макушку амиантового черепа. — Угу... Совсем не от безграничного контакта пульсирующая душа совершила кульбит, а от осознания, насколько хорошо, насколько успокаивающе стало вдруг. Пыльный всегда отличался быстрым умением приспосабливаться к обстоятельствам. — Отлично. — урчит каннибал. Наконец, наконец подпустили, наконец позволили любить. Он подбирает парализованную руку и скрепляет их маленький контакт переплетёнными пальцами, выдавливаемая магия заискрила, вспыхнула насыщенным амарантом, который незамедлительно погас без должной подпитки. — Ничего, ничего. Отдохнём и выловим для тебя Киллера, он не жадный, поделится. Может и болтать без дела перестанет. Скоро будешь здоров и цел. — пообещал Блад, наверное, впервые добывая смешок на свой юмор. В сочленение шейного лордоза Мёрдера прилетает мимолётный поцелуй и тот раскрепощается окончательно, поворачивается лицом и встречает ответным поцелуем, губы в губы, доверие к любви. Настала очередь Хоррора краснеть, ох, да сегодня день исполнения самого заветного! Здесь не нужны слова и оправдания, не нужно слушать возмущённую иллюзию давно умершего брата. Нужно любить и быть любимым.