Неспособный

Почему вдруг стало так не по себе млосно? Почему официально признанное будто тисками сжало виски, выдавливая застоявшуюся, казалось, навсегда, влагу слёз? Ведь Найтмер чувствует, он сразу понял, что не так, сомнений нет. Он видит, почти на собственном теле ощущает каждый флюид эмоций, вбирает в себя информацию о каждом закоулке мыслей, на пальцах пересчитывает корни эктоплазменных каналов магии. Он должен был. Должен был предупредить, помочь, посоветовать, починить хотя бы чувствительность, хотя бы былое уважение, хотя бы вдохнуть ту осевшую тонким, но таким весомым пыльным налётом на замученной, травмированной воспоминаниями душе надежду, хотя бы не обременить отсутствием трудоспособности. Но теперь Даст не годен по крайней мере на ближайшие два месяца. Без возможности самостоятельно готовить себе пищу, отпускать прострацию под душем, засыпать в забвении от крепкого алкоголя и запитых им антидепрессантов. Немым выговором он объявлен слабым... Слабак. Слабак! Неужели до него есть дело только этому слабоумному дырявому монстру? Словно рикошетом ото стен гулким эхом шипит, отражаются в стенках черепа хуления иллюзии мёртвого брата, который как и старший не сможет донести мысль силой, рассечённой линией на черепе с помощью заострённой на самом конце кости или метким ударом прямо в солнечное сплетение. Призрак юлит, в своём репертуаре подстрекает, подсказывает тысячу и одну причину ногой впечатать только подбрасывающего дрова в разгорающийся костёр жгучего безумия здоровяка в стол. И сбежать под покровом ночи в неизвестном направлении: нет, не просить прощения у звёздных в обмен на исцеление. А в забытое богом захолустье - сводить концы с концами под неодобрительную брань несуществующего брата и перешёптывания листьев неизвестного исполинского дерева, названием которого он даже не поинтересуется. Но даже сего шанса ему не предоставится. Найтмер ревниво держит взаперти замка излюбленных только на словах подчинённых, только все их пороки, грехи и сумасбродства по вкусу его силе. Лорд Кошмаров сразу дал понять, что ему откровенно и искренне наплевать на физическое и ментальное состояние слуг, лишь бы продолжали источать отрицательное, питались только его аурой и делились слезами в ответ. "Я собрал вас здесь не ради дружественного дерьма, бухаловок и секса. Вы - моя пища. Лишь звенья в достижении моей истинной силы. Гордитесь своим предназначением и не заставляйте меня стыдиться" — молвил тогда Найтмер практически в самом начале их совместной жизни, повисшей маслянистой опасностью в навсегда отравленном негативом воздухе и угрожающе выставленными напоказ векторами заставляя вжимать голову в плечи. Ему в радость всасывать то редкое и потому же сладостное отчаяние Пыльного, исступлённое отчуждение от их ватаги и даже самого себя, подозрительность от покосившихся взглядов явно в желании добить, превратить травму в драматичное представление, театр. Где без намёка на самостоятельные движения, бьющиеся о бока, не соединённые с единым целым организмом конечности - одна бутафория, сплошное унижение аж для нескольких месяцев многозначительных смешков в ладонь и шепотков на ушное отверстие. Не такое представлял себе Даст, вступая в профессионально рекламированную лидером шайку "Плохих парней", где ждёт его всё по доброте душевной - вкуснейшая еда, безопасные тренировки с отпетыми убийцами, неформальное общение и лёгкое нахождение общего языка с лучшими безумцами Мультивёрса, отменный алкоголь и даже личный психолог. Хах, в виде огромного каннибала без куска черепа? А Хоррор ведь и вправду славно справляется, хоть Даст этого и не осознаёт. Точнее, он бы принял так иногда необходимую каждому поддержку, но тот не видит, или не хочет видеть, что слишком странно унизительной заботой загоняет в тупик. Запытанный той жизнедеятельностью за гранью "после" сердцевидный сгусток энергии плюётся презрением, напрочь отказывается ослабить решётку недоступности, видит в себе загнанного под нарочито непривычные условия тигра. Ещё и озлобленный на всё и вся, даже на выносящего его в своих психических болезнях Даста, Папирус, в Хорроре видит будто бомбу замедленного действия. Сперва ослабляет бдительность, втирается в доверие, чтобы потом окончательно скинуть со ступенек вменяемости, например, отсечением ноги. А потом пытки... пытки... пытки ради устранения, присвоения более высокой позиции в чужих глазах, злорадного повышения УР. Точно, наверняка в его неразгаданных идеях томится план действий откупиться на кучке праха напарника, компенсировать им ослабшее течение магии. Ведь он слаб. ... — Кролик, ну ты чего, с открытыми глазами заснул? Дрожишь вон как, неужели я такой страшный? Ну-ну, прости здоровяка — приторно-сладко жалостливым голосом лыбит пасть, да, именно пасть, похожую на акулью, Хоррор, и совсем не успокаивающе по мнению покалеченного водружает широкую левую ладонь на плечо, массирующими движениями оглаживая сустав, и более невесомо спускается вниз, к нечувствительной лучевой. Ощерённые клыки, казалось, протыкали далеко не только сырое мясо, и перед глазами предательски взвилась картинка надщербленной ровной, словно под линейку, трещины на пористой кости. Даст передёрнул плечами от юркнувшего в сочленения холодного ожидания худшего - быть просто напросто съеденным. Представление казалось максимально смешным для фетиша, ведь покрытые килограммом пыли кости вряд ли побудят пускать слюнки. Даст с внутренним смешком вспомнил, как однажды проигравшего желание в очередном глупом споре Киллера отправили за новыми знаниями, а именно узнать вкус негатива на боссе. Вернулся тогда убийца с вывихнутой челюстью и воспалившейся болезненным пузырём магией на плече, но до апогеи довольным собой и таким удачным проигрышем. Повседневную наглую улыбку старшего по званию всё равно не сбило, и тот, буквально светясь от гордости и высекая фейерверки звёздочек от счастья своей заслуги, выпалил: "Кислые яблоки!" Смеялись тогда все. Даст и сам в шутку пытал шанс провернуть подобное, но смылся бесследно при первой же близости — обволакивающая грозовой тучей атмосфера негатива сдавливала грани существа уже в метре от её создателя, в голову било сентиментальностью и пустота вокруг души будто превращалась в один большой клубок со всеми накатанными смесями переживаний. Убийца тогда всю ночь задавался вопросом, как Киллеру удавалось эту грань невосприимчиво пересечь. Отношения с главарём и его "пятым щупальцем" подчинённым всегда вызывали интерес, явную недосказанность с их стороны, и с каждым косым взглядом Убийцы, в которых так и плескалось морионовой нефтью агрессивное обожание, сумасшедшая зависимость и рождественский мешок остального романтизированного дерьма, наружу выталкивалось всё больше неумело спрятанных секретов. В такие моменты хотелось спихнуть с пьедестала, занять собой тот непостижимый, казалось бы, вообще никем, уровень доверия с хранителем негатива. Но к громадному сожалению судьба откинула, не заботясь об ущербе, назад - в самое начало. — Держи свои руки при себе. — сиплым от защемивших почему-то связок голосом не оценил манёвр Пыльный. Он хрипло-сухо, как в особенно бушующий период простуды откашлялся, крупно сотрясая грудную клетку и заодно немного стол в соприкосновении острого лакированного угла к средней дуге ребра. Хоррор вздохнул тихо, свёл тонкие брови покатым домиком и соскользнул распустившейся нагло рукой к боку. — Я же вижу, как ты страдаешь... Как отмахиваешься от меня. Не упрямься, булочка, помочь хочу, позволь только. Нет смысла в момент отсутствия силы строить из себя неприкосновенного. Кроме меня никто больше... Последняя капля здравомыслия счастливо машет ручкой, улетая в копилочку злорадно улыбающемуся брату, что так усердно в последнее время подталкивал творить импульсивные необдуманные поступки. Но Пыльный слаб физически. Поэтому решил отыграться на словах. — "Кроме тебя никто больше" что? Что, блять, Хоррор? Больше никто не полелеет и не покормит с ложечки? Не покажет своё превосходство, прикрываясь этой своей жалкой заботой? Да мне плевать! Я давно уже понял, что нет здесь никакой поддержки, ни намёка на объединённую команду, нет ничего! Ничего, чтобы чувствовать себя нужным! Глубокое отчаяние и блеснувшее спичкой безумие образуют одно целое, сплавляются градиентом купоросного зрачка и кроваво-красной ореолы, прошивают насквозь никак не ожидавшую такой вспышки душу крупного монстра напротив. Даст истерически хихикает, как до конца отбитый на голову безумец, щурит глазницы от застывшей разжиженной магии солёных слёз, коленом нервно выбивает ритм по нижней части стола, от чего звенит на поверхности посуда, грозясь перевернуться, раскрошиться на острые осколки, словно кость, что тоже скоро не выдержит от концентрированной давно забившейся агрессией в душе. Пресловутый аспект, известный каждому, он воспринимается как красивая декорация характеров собранных в этом поместье. Перевёрнутое сердечко бешеной пульсацией раздвигает материю вокруг себя, подбирает неосторожно брошенные фразочки больной гордости призрака, чтобы потом переплавить в доведённую до абсурда грань, с приумноженными силами выплюнуть горящую необузданным пламенем ярость. — Знаешь, а мне тоже теперь насрать! Похуй на всё, что ты предложишь. Хоть сейчас на столе разложи, ведь я бессильная принцесса, лакомый кусочек. Только обожать и целовать ноги я от этого не стану. Не на того нарвался, здоровяк! У Хоррора от признания голова идёт кругом, словно оглушённые ультразвуком терпнут дистальные фаланги, которые совсем недавно касались до такого податливого с виду тела. Он сглатывает липкую слюну. И в мыслях не вертелось, что покалеченный монстр так остро примет на свой счёт жалость. Мигом улетучилась смакуемая мечта о любящей близости, нет, не взаимного экстаза и желания лишь физического. Каннибал и не помнит, когда в последний раз смущался от лёгких поцелуев в щёку, от тёплых объятий, где передаётся самое сокровенное, от чистого доверия и любви. Оказывается, счастье в их истории должно пройти через боль, из которой слеплены сердца обоих.