зомболиса

сделанный из ветоши и рубероида одноэтажный городок омывается дождём, так же как его бетонный сосед, в сущности брат-близнец, он немного выше и порядочней одноэтажного сектора, дремучего отдельного острова. куцая туча не дотягивается до совсем уж отдаленных стеклянных многоэтажек, по мнению их городок, обиталище бараков, тентов и палаток, плешив и плох. поговаривают, что это один огромный-преогромный притон, здесь живут сумасшедшие кроты, которые когда-то, в прошлой жизни, ходят в обычную человеческую школу, под всеми зданиями один земляной пол, а под ним прорытые коридоры, лабиринты, повороты, изгибы, которые не может понять расслабленный, не рассерженный добавками мозг. по сгнившим ступеням, бамперам разбитых в сердцах и с разбитыми сердцами внутри машин, по сгнившим ступеням, ведущим к глубоким норам бегают чёрные тени, это кошки и ежи, прячущиеся от дождя, или ярые беспризорные псы. феликс идёт, освещаемый светом реклам, живущих в бетонных домах, он видит только чёрные, измазанные в чем-то липком, лапы, ныряющие в клубни тьмы цокольных этажей. розовый лазерный свет витрин, смятая красная простынь, проколотый в постели пупок, вот так вот городок опошляет отличниц из бетонных домов. феликс задумывается, сколько девочек он увидит с новым украшением, сколько пропадут в небытие, сколько он вообще сможет отличить от цвета стен, скрывается от пиксельных магазинов, поворот, тут телеграф, телефон, трубка под козырьком, разбитым, как затылок монтировкой. провода не перерезаны, а перегрызены, динамик пробит не гвоздём, а заострённым об кости клыком. в теле феликса не достаёт чего-то ещё, кроме присыпок, колёс, мечтательных или взрывательных игл, оно худо и пусто, ни света, ни огня, ни запаха воды, стоящей или вечно идущей, он развязно идёт, мечтая это получить. возможно, немного поговорить, от плеча к плечу качается новая, обновленная склероголова, он не бывает в этих грязных углах чонкнутого городка около месяца, за это время успевает соскучиться, немного изменится, чему-то научиться, правда, уже не вспомнит чему, пользоваться шуруповёртом или разной химией для уборки, но он зарабатывает немного денег, драгоценных звонких монеток, в кармане они похожи на скользкие железные зубы огромного тигра или лисы. зомболисы, кровавой и грязной, без кончика хвоста и уха, это она ведает здесь всем, а не джек-выбивала, а не великий сморкач, торгующий иголками и знающий толк в колёсах, зомболиса пишет законы палаток, цокольных этажей и заброшенных лифтовых шахт, последние для тех, кто умудряется променять дерево и земляной пол на греющий зимой бетон. зомболису нельзя увидеть, только подсмотреть во снах, феликса преследуют чёрные, но испачканные в крови лапы, это не плохой знак, скорее предупреждение для возвращающихся — помни, кто здесь сущность-бог и насколько он строг, и как редко милостив. феликс выходит на широкую улицу, держится левой стороны, раньше здесь было теплее и монументальней, после весеннего половодья картина делается печальней, стены подгнивают и осыпаются, но только снаружи это шалаш, палатка, временное пристанище обделённых, внутри это целый замок, зомболиса подметает хвостом его полы и пишет свои, незримые, но беспрекословно выполняющиеся правила. во-первых, первый шаг самый ответственный, по нему будут судить и через сотню, и через тысячу, хотя, он, конечно, забудется, у феликса он неидеален, как и у большинства, сейчас он шагает, договаривается, достаёт то, что желает и что просит пластилиновое тело намного лучше, он из немногих, у кого водятся деньги и кто не рвёт пасти из-за них. давным-давно его дрязнят бельчонком и вспахивают носом грязь, он, давясь, хочет убежать, только некуда, тогда в расщелине досок мелькают мокрые, но красные волосы. винный и кудрявый бордо, он возникает из неоткуда, феликс не знает ни его, ни то, что в мире существует настолько неоновая и яркая краска для волос, парень кричит: «эй, мы, вообще-то, заодно, справитесь с двумя?!». оттого репутация хёнджина ещё хуже, ведь на первую драку в городке он нарывается сам, и проигрывает её, кому, как не зомболисе разливать шакалиный смех по всем улочкам и переулочкам, где они выбивают пыль из дороги. феликс тогда понимает, насколько удобны кеды по сравнению с резиновыми, пусть и непромокаемыми, но более ощутимыми на ногах ботинками, они скрываются не сколько от кулаков, сколько от летящих в спину ножей. феликс сбивчиво, не прерывая бега антилопы, шага размером с гиппопотама, благодарит хёнджина, «я же совсем тебя не знаю, зачем ты мне помогаешь?», в ответ хёнджин, не убирая мощь лап гепарда из длинных ног, выкрикивает: «откуда я знаю!», крик маячит над кружащийся головой феликса, как путеводная звезда. и потом, в углу, он протирает спиртом потрескавшейся лицо хёнджина, тот придумывает истории к шрамам: «всем скажу, что в меня врезалась дверь». феликс грустно вздыхает: «а мне не кому этого сказать», хёнджин подхватывает грустную нить, набирает её, как на вязальный крючок, вывязывает воздушные петли: «тогда скажи мне, нужно тренироваться оправдываться и врать». во-вторых, здесь нет своих и чужих, не стоит никого разделять и причислять к более крупному плечу, тем более себя, тем более к себе, зомболиса снуёт по углам и капает зелёной, прожигающий деревянный настил слюной не когда кто-то ссорится, а когда наоборот, ластится, феликс проваливает этот пункт с треском, а когда осознаёт, становится уже поздно и абсолютно всё равно на мнение древней сердитой хозяйки. он поселяется в палатке хёнджина, сухой и не продуваемой, настроенной над фундаментом не выросшего дома, с полом, уложенным синтепоновыми спальниками, с фонарями, прикрученными ко всем стенам, с тайниками среди синтетического пуха мешков и специально ослабленных гаек. обычно в таких комнатах в углах крутят диски проигрыватели, музыка тянется от стены к стене, как бельевая веревка, а на ней высыхают выцветшие майки, лифы и носки, или покачиваются простыни-разграничители. в самой комнате минимум шесть человек и девушки никогда не уживаются между собой, не ругаются, так, чтобы перебивать музыку, но и не дружат, если они уживутся, то станет ещё хуже, выселят, выпрут, перевернут и воткнут в землю или жидковатый снег всех остальных. феликс сразу замечает, что в комнате хёнджина нет ни девушек, не их мажущих следов или терпких духов, нет проигрывателя, есть кроткий колокольчик на двери, а к потолку строительными скрепками прибит баннер, только в полумраке никак нельзя разобрать, что он рекламирует. хёнджин насквозь пропитан и меловыми, и с кислящими, и горчащими колёсами, дарующими сны, тяжёлые, как во время летней жары, когда так душно, что хочется скорее открутить голову, чем спать. чуть позже феликс замечает, как что-то бьётся птицей в груди, нужно присмотреться, спросить себя, что это — мелкая синица или толстоклювый ястреб, это не правило, так, совет от тех, кто проходит через весь свет, феликс старается ему следовать. но тоже проваливается, такой уж человек, и быстрее, чем он сможет прокрутить в голове — как томный, топкий бордо вступается за него, как они отдают котят и вислоухих щенят на дождливой остановке, едят сухари с соусом внутри пачки и смотрят, как парочки из бетонного города запускают шары, «ты слышал, сегодня день любви или что-то вроде того», «я думал, он зимой», разъедающие небо мятные леденцы и судорожное «посмотри на меня, фел, посмотри» — хёнджин целует его в жёлтом свете дальнего фонаря. в хёнджине вспыхивает огонь, в феликсе свет, и вокруг совершенно ничего нет, пустая комната, пустая планета, одна только атмосфера, чтобы немного и изредка дышать, феликс как лампа или страшная хищная рыба, обитающая в глубинах. повсюду одинаковая беспросветная синяя вода, нет ни поворотов, ни ощутимого течения, феликса вырывают горящие руки, вдавливающие его в спальник, пряди, щекочущие лоб, птица внутри затыкается, наверно, деревянные рёбра вспыхивают, и лес горит. хёнджин тогда безумно, бездумно хочет извиниться, и за поджог, и за поцелуй — после такого здесь не извиняются, ещё одно правило, но оно крошечное и оттого не входит в тройку — они слышат дыхания друг друга, а слушают злобное воркование лисы. она грызёт консервную банку, рвущую мусорный пакет, феликс выносит его перед сном под нежное «спасибо, фел», если феликс чуть склонит голову, а хёнджин обернётся, они увидят и разрезанную пасть, и мозаичные зубы, и несколько раз лопнувшие глаза, лиса исчезает так же внезапно, как появляется. городок это трёп и трип, кто-то пишет на белой пачке сока «rip» — наверное, это чья-то могила, феликс неуверен — городок как размытая вилкой консервированная рыба, сайра или сардина, весь комковатый, в ошмётках шиферной шкуры, он пригибается от лоскута рубероида, который висит у самого входа в берлогу. вздёргивает дверь за балку, прибитую к её поясу, она запирается не на ключ, а на засов, его можно поддеть пальцами с внешней стороны — внутри горит фонарь, на столе громоздится похоронная пачка сока, разноцветные, привлекательно шуршащие блоки сигарет, остатки быстрой, томатной и сырной еды, явно принесённого малинового пирога, электроплитка и чайник-свистун, внутри берлоги сыро и темно, розово и жёлто, хёнджин откалывается от угла. проблеск лисиных глаз, он многому учится у местной хозяйки, хотя, как и все, ни разу не видит её, только слушает поступь лап во снах. феликс запирает дверь, ударяясь о колокольчик, смахивает влагу с волос и плечей, кажется, на молоке белые буквы, возможно, обещания быстрого лечения, хёнджин по крупице выберется из спальника, феликс гадает, заметны ли голубоватые разводы его головы в таком свете, ладно, эта рыбная чешуя подождёт, её можно оценить и утром, не обязательно завтрашним. хёнджин мечтателен и доброжелателен, улыбка отливает коралловым и кровавым, он протягивает не аптечный, а самоклейный блистер быстрых, медленно шевелит губами, говорит, как пенится зубная паста — «я скучал» — и зубы с шипением таблетки на языке превращаются в кашицу. феликс сначала бьётся о твёрдые, это у хёнджина, тот, разумеется, знает, что феликс вот-вот придёт, хоть у них нет связи, печатающих раскладушек с наклейками, цветом как леденец со смытым слюной красителем, ему шепчут быстроногие девчонки, парни, которых он обучает клеить блистеры и крутить самокрутки. хёнджин склёвывает из рта феликса половину тающей таблетки, как белка прыгает с ветки на ветку, одно плавное, долгое, точное движение, они слипаются зубной, похожей на зефир, кашицей, приходится открыть глаза и отмотать немного назад, феликс чувствует ладони на щеках. хёнджин различает сырую рыбу в его волосах, «и солнце играет с чешуёй, как с рекой», «я знал, что тебе понравится», феликс избавляется от ценностей тяжелящих карман, всё путём, раз они есть, и всё потом, раз сейчас ночь. ныряет в растянутое спальниковское нутро, здесь так же свежо, как в остальном неотапливаемом мире, но рядом забывающееся тёплое тельце, мимо ушей проносится жужжание пчёл, плеск воды, гудение электростанций, оно останавливается и начинает немного поднадоедать, феликс меняет позу, складываясь на хёнджине. в-третьих, возвращающимся всегда следует быть осторожным, никто из присутствующих не знает, как изменяется местность, где гуляет зомболиса, но возвращающийся всегда это чувствует, феликсу кажется, что берлога чуть наплывает на дорогу, хотя внутри совершенно не разваливается, ему предстоит тщательно вспоминать имена гонцов, и тех подлецов, которые говорят «за тобой должок», хотя помогают несущественной крупинкой и очень-очень давно. феликс плавает, как карп в пруду, белый, как молодой чеснок, с рыжевато-красными пятнами на боках. зомболиса очерчивает свои владения пышным хвостом, если посмотреть в любой тёмный угол — что в этой берлоге, что в соседней, где девушки стекают по стенам под липкую, похожую на мёд, музыку — можно увидеть оскаленную пасть или злые, перекапывающие грудину, глаза. хёнджин мямлит, шаркая сухими губами, «фел, ты помнишь, что у зомболисы есть космическая сестра?», феликс кивает, шоркая ухом по его груди, «интересно, отчего из так далеко разбрасывает?». «а мне кажется, им так лучше, как бы вместе, но всё равно порознь, одна скачет по планетам, другая по нашим варёным головам», феликс переворачивается, видит кровавую бахрому у хёнджина на губах, наверное, что-то не так, но после колёс не получается нахмуриться, получается покачиваться на волнах. и космическая сестра зомболисы проворачивает лапами луну, на секунду приоткрывает тайны другой её стороны. зомболиса считает, что хватит на сегодня правил и сопутствующей им падали, всё-таки ей питается только она, феликс и хёнджин засыпают. теперь зубы кажутся картоном, их остаётся совсем немного, длинной панели дня остаётся совсем немного, скоро голову оглушит тёмная и резкая, безотказная ночь. волосы феликса напоследок пахнут ландышами, а не безобразной рыбой, он отчаянно хочет спросить — «ты что, живьём ешь того хомяка, который жил под предпоследней доской и сгрызал нитки прямо с катушек?» — противится засыпающей голове, басит, так, что в ней образуется волна, цунами, она почти пробивает затылок: «посмотри на меня», но зомболиса знает, что от себя ожидать, и, как всегда, оказывается довольно строга.