Стеклянное сахарное стекловатное молоко, уже так всё равно, на всё так всё равно, пропади пропадом это всё, гори синим пламенем, как газовая конфорка в доме у бабушки, далёком доме у бабушки...

Взмах рук — три сотни светосекунд, человеко-часов и ещё ста терминов, которые Кендис знает, но не вникает в суть, полагает, что они подходят для этого тёмного пространства, космоса, лишённого и звёздного жара, и вакуумного холода, для того, чего просто не может быть, и при этом оно везде, в каждой клеточке, в каждой точке, в каждом словце и строчечке.

Кого-то грызут за углом, а школа живёт своим чередом, пусть так, легче забелить голову, чем осознать происходящее, тогда всё наполнится кроваво-красным, опасным, мысли всегда опасны, Хару потому редко глубоко задумывается о своих действиях, она делает, и всё. Она учится, гуляет, спит одна, спит с кем-то, как всегда, и с недавнего времени сочиняет стишки, маленькие и несерьёзные, оттого никогда и никому не показывает, не читает их, но сейчас ей отчего-то нестерпимо хочется это сделать.

Коралловые рыбы, песок, крошка стекла у неё на ресницах, «ты знаешь, что существуют жидкие кристаллы?». Его тёмные глаза, самые искренние слова, искренние оттого, что даются так тяжело, его необъяснимое многомирие. Нодзоми смотрит в пустоту, Нагара глядит в темноту, и оба понимают, что переглядываются.

И он никогда не узнает, что Ри вываривает окровавленный нож в ковшике.