Теория порванных струн

Горный ветер тоскливо выл над некогда маленьким, а теперь непривычно разросшимся городом. Кенни с трудом ориентировался на знакомых с детства улицах: всё изменилось, обезличилось, стерло образы прошлого — на месте баскетбольной площадки вырос очередной торговый центр, пруд окончательно иссох, целый квартал снесли ради многоэтажки, сестры-близняшки которой постепенно захватывали Южный парк. Несмотря на плотный слой облаков Кенни все равно нещадно слепило белым, исходящим с неба светом, а дующий в лицо холодный ветер заставлял глаза слезиться. Какого черта он вообще должен таскаться по городу в воскресенье, вместо того, чтобы вносить правки в свои последние расчёты? В ответ на совственное бессловесное возмущение Кеннет отвечает усталым вздохом. Потому что у него нет денег. Всё просто, и актуальные двадцать лет назад проблемы остаются таковыми и сейчас. Справедливости ради стоит отметить, что в этот раз сумма ему требуется до неприличия огромная, однако это не отменяло того факта, что даже ужин в самом дешёвом кафе Кенни мог позволить себе со скрипом. Не то чтобы профессия курьера была пределом его мечтаний, более того, когда у тебя есть докторская степень по физике, разносить чужие заказы из интернет-магазинов казалось почти оскорбительным. Но давящая пустота в холодильнике и заученный с младенчества девиз: «Работать не стыдно, стыдно не работать» заставили парня проглотить гордость и найти подработку, хотелось бы верить — временную. Ни один научный центр, как на зло, не отвечал на вакансию, из-за чего в голову против воли лезли мысли о коварном заговоре научной элиты. Ну вот что им нужно? Безупречный диплом из престижного института, куда Кенни, между прочим, поступил на бюджет, не менее безупречный аттестат об окончании школы и полудюжина статей в уважаемых журналах. А толку? Наконец отыскав взглядом нужный дом, Кенни, осторожно обходя лужи и комья оттаявшей грязи, направился к выглядевшей слишком неопрятно по сравнению с соседскими лужайке. Да и само здание казалось до странности дряхлым, особенно на фоне высящихся неподалеку новеньких многоэтажек. Ступая на крыльцо и оглядывая коричневато-серые стены дома, Кенни запоздало вспомнил расказанную ему в первый же рабочий день байку о том, что никто из доставлявших сюда заказы курьеров не вернулся на рабочее место. Он был готов биться об заклад, что дурную славу зданию в значительной степени обеспечил именно потасканный внешний вид. Кнопка звонка отозвалась на нажатие визгливым фальшивым пением. За целый день у парня уже начало звенеть в ушах из-за чудаковатых модников, установивших себе поющие звонки, и он в очередной раз мысленно проклял их создателя, после чего с досадой подумал, что жизнь несправедлива, раз кто-то зашибает миллионы за патент на эту бесполезную дрянь, в то время как он не может даже снять себе комнату. Дверь отворилась, и на пороге появился парень — на вид ровесник Кеннета, худосочный, вытянутый блондин в белой блузе, бирюзовом джемпере с мелким ляпистым узором и аккуратно выглаженных хлопковых брюках цвета хвои. Кенни уставился на него в изумленни, не веря собственным глазам, после чего на его лице против воли расплылась дурацкая приветливая улыбка: — Баттерс?! Тот вздрогнул, одарил Кеннета растерянным взглядом и, неуверенно улыбнувшись, произнёс: — Вы, наверно, обознались. Кенни осёкся, но присмотревшись понял, что ошибки быть не могло. Он так часто прокручивал в памяти образы детства, что не мог не узнать своего близкого друга — те же черты лица, так похожие на материнские, тот же шрам на левом веке, появившийся, между прочим именно по вине МакКормика, и то же невинно-добродушное выражение лица. — Ты не узнал меня? Это я, Кенни! Мы часто вместе играли в детстве. — Ааа, Кенни, — старый знакомый улыбнулся ничего не значащей вежливой улыбкой, — ты… не подашь мне тот пакет? Кенни посмотрел сперва на сумку с продуктами, а затем на стоявшего в полуметре от неё Баттерса; что именно мешало ему перешагнуть порог и взять пакет с крыльца самостоятельно, МакКормик так и не понял, но просьбу выполнил. Баттерс кивнул в сторону оставшихся сумок: — Поможешь отнести на кухню? — Кенни был одарен милейшей из улыбок, и ему ничего не остается кроме как согласно кивнуть. Вслед за хозяином он неспешно вошел в дом. Царящий в здании идеальный порядок ярко контрастиррвал с наружней запущенностью. Насколько он мог судить, за шестнадцать лет здесь мало что изменилось; первым делом в ноздри мягко проник стойкий запах лимонных чистящих средств и хлорки. Сразу вспомнилось, как миссис Стотч маниакально начищала пол в тех местах, где на него наступал Кенни — ей казалось, что мальчик из неблагополучной семьи одним своим присутствием разносит по помещению грязь и заражает окружающих герпесом, чумой или вшами, и похоже, Баттерс перенял ее нелюбовь к беспорядку. Единственным, что нарушало безупречную чистоту дома, делавшую его похожим на выставочный зал в Икее, были выцветшие прямоугольные следы на обоях, оставшиеся, судя по всему после снятых со стен фоторамок. Проследовав на кухню, Баттерс принялся сосредоточенно рыться в пакетах, расставляя по местам всевозможные баночки, кульки и коробочки. Кенни замер на пороге, не совсем понимая, как ему стоит себя вести; с одной стороны, ему безумно хотелось хорошенько сжать старого друга в объятиях и детально расспросить о его жизни, а с другой, его не могла не настораживать реакция Баттерса на их встречу, а точнее — полное её отсутствие. Наконец, он неуверенно качнулся вперёд и спросил первое, что пришло ему на ум: — А где твои родители? — Кто? — Родители, — в ответ на полный непонимания взгляд Баттерса Кенни, нахмурившись, пояснил: — Линда и Стивен. — А, эти двое! — Баттерс как-то странно улыбнулся. — Они уехали в кино, в Денвер. Кенни покосился на постепенно сгущающийся мрак за окном. Не слишком ли поздно для столь дальней поездки? И, что гораздо странее, почему он не знал, что Стотчи вернулись в город? Много лет назад, ещё в самом начале пандемии, они просто исчезли, без предупреждения, порвав все контакты с бывшими соседями. Вид нежилого дома каждый раз нагонял на проходившего мимо МакКормика запредельную тоску — судьба будто насмехалась над ним, отняв одного за другим всех, кто был ему близок. Эпидемия разрушила слишком многое. Из размышлений его выдернул внезапно обратившийся к нему Стотч: — Ты наверняка подумываешь о том, как бы подзаработать? — Сидя на корточках над пакетом, Баттерс сосредоточенно вертел в руках банку с кофе, будто обращаясь именно к ней. Он неодобрительно цокнул языком, тихо пробормотал: — растворимый кофе — это на «Р», или все же на «К»? — видимо, приняв решение, наконец поставил банку на полку, после чего вновь обратил внимание на стоящего в дверном проёме МакКормика. — Тебе ведь не хочется всю жизнь разносить чужие покупки? Не хочется. Стоило только Кеннету неуверенно кивнуть, Баттерс вскочил на ноги, наклонился вплотную к его лицу и, сверкнув глазами, спросил: — Ты слышал что-нибудь об NFT? В ответ на отрицательное покачивание головой, Баттерса будто пронзило током. Он подпрыгнул на месте, махнул рукой, словно собираясь схватить гостя за плечи, но передумав в последний момент, и принялся вещать о многочисленных преимуществах цифрового искусства, сулящего огромную прибыль тому, кто осмелится в неё вложиться, параллельно с этим успев вскипятить чайник, достать из недр серванта чашки, осведомиться, какой чай Кенни предпочтитает и расставить на столе вазочки с конфетами. МакКормик озадаченно внимал этой неожиданной тираде, втайне радуясь, что неловкому молчанию пришёл конец, а потому иммитировал интерес к не особо, в общем-то, понятным ему рассуждениям Стотча. -… так ты становишься единственным законным обладателем этого токена, и никто не может его скопировать! Его програмный код, я имею в виду, где и записаны все данные о купле-продаже. Разве не здорово?! — Он уставился на МакКормика, ожидая ответа на, вроде бы, риторический вопоос. Кенни ответил честно, озадаченно наклонив голову: — Я так и не понял, зачем мне нужны эти картинки. — Затем, что их можно выгодно продать! Поэтому и стоит покупать токены из популярных коллекций, на них будет хороший спрос. В моей коллекции, например, — он заговорщески подмигнул, — очень редкие и ценные токены. Я, по дружбе, сделаю тебе хорошую скидку! Поверь, ты озолотишься! Сложно было понять, что именно не так, но в Баттерсе чувствовалось что-то… нездоровое. Нервные, размашестые движения, полубезумная улыбка, лихорадочный блеск в глазах — всё это больше гласило об одержимости, нежели о горячей увлечённости. Равнодушно пожав плечами, Кенни констатировал: — У меня всё равно денег не хватит. Баттерс осёкся на полуслове и растерянно уставился на Кенни. Тот в ответ развёл руки в стороны, жестом давнего смирения с собственной безденежной судьбой. Стотч моргнул несколько раз, по-дурацки приоткрыв рот, а затем принялся молча пить чай из чашки Кенни. Более неловкой тишины было трудно себе предствавить. С прекращением разговора об НФТ с Баттерса моментально слетели уверенность и азарт, и теперь он сидел молча, будто вовсе забыл человеческую речь. Пару раз он отрывал взгляд от чашки и приоткрывал рот, собираясь что-то сказать, но не издав ни звука вновь задумчиво сводил брови и делал глоток. Кенни тщетно пытался подобрать тему для разговора, но поломав голову около минуты, забросил эту бессмысленную затею и, не особо задумываясь, брякнул: — А те гифки, которые ты мне показал… Ты сам их сделал? — Ага, — Баттерс пару раз растерянно моргнул и тихо добавил, — я их все сам рисую. — Правда? — Кенни, чьи навыки рисования оставались на уровне «палка-палка-огуречик», всегда восхищался детальными, аккуратными рисунками Стотча и несколько из них до сих пор бережно хранил, — жаль, что не могу купить парочку для себя. Баттерс странно засмущался: — Но выгоднее было бы продать… Зачем тебе мои картинки просто так? — Они красивые, — Кенни говорил честно, умалчивая разве что о том, что отчасти его интерес к гифкам был продиктован чувством ностальгии и желанием сохранить о Баттерсе что-то на память, — мне понравилась та, с котёнком в костюме зайчика. Баттерс неловко заулыбался: — Это не костюм, а кигуруми. У меня самого такое. Кенни чуть не хохотнул вслух, представив Баттерса, обряженного розовым кроликом: — Покажешь? Следующие полчаса парни провели у гардероба, где Баттерс устроил Кенни импровизированное дефиле, сопровождая каждый наряд комментариями, почему он ему понравился, и как он его выбирал. Поначалу Стотч говорил неуверенно, но с каждым предложением он всё сильнее раскрепощался, голос его становился всё громче и живее, а в глазах вспыхнули искры. Казалось, ему на протяженни всей жизни отчаянно не хватало внимательного слушателя, и, найдя такого, парень вцепился в него, жадно, сумбурно выдавая любые пришедшие в голову мысли. Обстановка разрядилась сама собой — после «показа мод», они вновь перекочевали на кухню, поужинали под рассуждения Баттерса о его любви к сладостям, сели пить чай. Стотч болтал обо всём на свете, но не касался по-настоящему интересующих МакКормика тем — ни рассказов о личной жизни, ни планов на будущее, ни воспоминаний о былом. Не смотря на лёгкий тон беседы, Кеннету не давала покоя давно усвоенная истина — судьба жестока. Она дарит тебе ощущение счастья, благославляет чужой любовью, озаряет надеждой лишь для того, чтобы затем беспощадно уничтожить всё, что было тебе дорого, растоптать твою душу, сломать рёбра в дикой попытке вырвать трепещущее от ужаса сердце. Какая трагедия крылась за нервной улыбкой и опасливывыми жестами Баттерса Стотча? Через что ему пришлось пройти? За годы разлуки Кенни повидал столько ликов человеческого горя, что с самой встречи с другом детства гадал — что сломало именно его жизнь и каким образом? После пожара на ферме Тэгриди, гибели Шерон и Шелли Марш, Кенни зарёкся интересоваться судьбой своих бывших друзей. Он потерял всякую связь со Стэном, с которым боялся теперь даже переписываться — настолько болезнено было осознавать, на что обрёк себя Марш, поссорившись с Кайлом, Картманом и Кенни. Если бы он не лишился поддержки друзей, ему было бы намного проще пережить развод родителей, и всё не закончилось бы трагедией. С Картманом Кенни время от времени созванивался, они пару раз обедали вместе — лечение от шизофрении и помощь психиаторки пошли Эрику на пользу, но на смену нарциссизму пришла неуверенность; Картман находил утешение лишь в религии, и эта новая одержимость настолько конрастировала с его прошлым характером, что МакКормику было почти противно наблюдать эти перемены, даже если они были к лучшему. Из всей их компании меньше всех изменился Кайл; во время переписок казалось, что прошедшие годы никак на нём не сказались. И всё же, Кенни не мог не замечать, как сильно его гнетёт собственное одиночество, как в прежнем борце за всеобщую справедливость потухла искра, уступив место тихому разочарованию в людях. Внимая нескончаемому монологу Баттерса, Кенни время от времени поглядывал в окно. Горы окончательно укутал мрак, густые тёмно-лиловые грозовые тучи не пропускали ни лучика лунного света. Сверкнула молния и послышалась дробь капель по асфальту, набиравшая силу с каждой минутой. Баттерс тоже предчувствовал конец посиделок и приближающееся расставание. Неуверенно качнувшись на стуле, воскликнул: — Так хорошо сидим! — Угум. — И в самом деле хорошо. — Вот бы и дальше так разговаривать! Выпили бы по какао, может фильм какой посмотрели… — он смял в ладонях краешек скатерти, нерешительно предложил, — знаешь, ты мог бы остаться с ночевой. Кенни вздохнул и отрицательно покачал головой. Предложение заманчивое, но он и так проторчал у Баттерса весь день — а завтра на работу ни свет, ни заря. Ему нужно выспаться. Стотч трактовал его отказ по-своему: — Ну, наверно, ты прав. Я как какой-то маньяк! Только познакомились, а я тебя уже заманиваю на ночь, не иначе как для расправы! — Баттерс попытался скорчить шутливо-злодейское выражение лица, но получилось как-то вымученно. МакКормик недовольно хмыкнул: — Мы, конечно, давно не встречались, но не настолько, чтобы считаться незнакомцами. — С кем встречались? — он, кажется, вообще не уловил смысла сказанного. — С тобой. Шестнадцать лет не виделись, но раньше-то дружили. Баттерс странно заулыбался, одарил Кеннета ласково-обеспокоенным взглядом: — Да ты что, мы только сегодня познакомились. Внезапно наступившая тишина резанула по ушам. Кенни стало неуютно, тревожно: — Я тебя с детского сада знаю, не притворяйся, что не узнал меня. — Ты просто обознался, — он улыбался, но смотрел сквозь Кенни, отбивая пальцами нервную дробь по столешнице, — меня зовут Вик. Виктор Хаос. — Не смешно. — Кенни начинал сердиться. — Баттерс, зачем весь этот цирк? Брошенный исподлобья болезненный взгляд придал прозвучавшей фразе оттенок горячечного бреда: — Я же уже сказал: я не Баттерс. Потухла и вновь зажглась лампочка. Болезненно-жёлтый свет резко очерчивал волосы и контур ладоней сидевшего напротив парня, на лицо же падала уловатая бурая тень. Внезапно Кенни стало страшно. — Что ты имеешь в виду? — Им овладевала настоящая паника. — Что с тобой?! Он поймал Баттерса за плечо и почувствовал, как тот моментально напрягся, испуганно глядя на его руку. Спустя несколько мнгновений тишины Стотч накрыл ладонь Кеннета своей, будто пробуя чужую кожу на ощупь, слегка сжал её, поглаживая пальцами и тихо проговорил, глядя себе под ноги: — Кен, ты всё напутал. Баттерс жил здесь раньше, задолго до меня. Несчастный глупый мальчишка — родители злились на него и заперли дома, а сами уехали веселиться, — он улыбнулся, поднимая на своего гостя полубезумный взгляд, — но они не вернулись в тот день. Как и на следующий. И через неделю, и через месяц. А он сидел и ждал их. Ты понимаешь, Кен? — Он наклонил голову, и на лицо его упала тень, сделав пронзительные серые глаза на полутон темнее. — Меня зовут Виктор. Грудную клетку Кенни сдавило от сильнейшего приступа ужаса. — Как долго ты был здесь один? — Его голос прозвучал сипло, как у старика, почувствовашего дыхание смерти. Виктор устремил на Кеннета взгляд, полный насмешливой тоски: — Я всегда был здесь. Сколько себя помню. Иногда, в самые тяжёлые дни, когда Кенни изматывался от бесконечной работы и учебы, а от нервного напряжения болела голова, ему снились такие же кошмары. О том, что он нашёл своих старых друзей, но они не узнавали его и, измученные собственным несчастьем, под гнётом сломанной своими же руками жизни, вновь уходили, оставляя его на растерзание одиночеству. Сейчас всё происходящее больше походило на один из таких снов. Кровь стучала в висках, а сердце бешенно колотилось, вгоняя Кенни в состояние неконтролируемого отчаяния. — Ты в порядке? — Виктор положил ладонь ему на плечо, обеспокоенно заглянув в глаза. Что ему сказать? Как объяснить? Не совсем осознавая свои действия, он соскочил с дивана, выбежал на улицу и шумно вдохнул полной грудью холодный влажный воздух. Подставив лицо струям ледяной воды, Кенни сумел хоть немного привести мысли в порядок, однако легче от этого не становилось. Напротив, в прояснившейся голове осознание чужого безумия зазвучало громче, отчётливее, будто его вбивали в череп как ржавый гвоздь. — Ты же не уйдёшь, да? Прости, я не хотел тебя расстраивать… — Виктор стоял в дверях, в прямоугольнике ярко-оранжевого света, не смея сделать шаг за порог, и смотрел на Кенни со странным выражением лица. Больше всего на свете Кенни хотелось сейчас убежать, лишь бы не видеть Баттерса таким. Но он не мог сделать ни шагу. Не утешала даже извечная мантра: «Я всё исправлю». Как приятно было мнить себя благодетелем, что отменит чужие ошибки и не даст самым близким людям разрушить свои жизни. Но в том, что случилось с Баттерсом, виноват только он сам. Это он забыл про Стотча. Он, столько лет потративший на бесплодную попытку спасти тех, кому не было до него дела, и оставивший того, кто нуждался в нём сильнее всех прочих. Он, возненавидевший друзей за то, что они бросили его. Каждый момент его жизни был пронизан образами прошлого, смутными призраками воспоминаний, но за все эти годы он так и не помог Баттерсу, ежечасно думая о том, каким он был прежде, но ни разу не задавшись вопросом, что с ним стало теперь. День за днем он ходил мимо его дома, мусоля в сознании образ десятилетнего мальчишки и сознательно отказываясь от попыток найти его. Он верил, что происходящее сейчас неважно, ведь он все равно изменит прошлое и вернёт всё на круги своя. Но Баттерсу он мог помочь. Здесь и сейчас, мог спасти его в любую секунду, но так и не сделал этого. Вспышка молнии озарила залитые водой улицы, а спустя пару секунд раздался оглушающий раскат грома. — Не уходи, — Виктор произнес это одними губами, сверля Кенни полным мольбы взглядом, — пожалуйста. Насколько он должен сейчас бояться снова остаться в одиночестве? Покинутый, забытый всеми, столько лет проведя в изоляции, мог ли он вынести новый удар и вновь быть запертым в стенах дома, давно ставшего тюрьмой? Затаив дыхание, Виктор ждал ответа. Узнал ли он молчаливого мальчишу, вечно укутанного в поношенную оранжевую парку? Или просто настолько страшился одиночества, что был готов вцепиться в первого встречного, что проявил к нему толику сочувствия? Кенни не знал этого. Но не мог бросить его снова.