Где огурцы, милый?

«Телохранительница самого Приора не знала, что ответить, возможно, что девочка-оторва из захолустья и разразилась бы сейчас. Но не столь высокая особа: и Гектор, и она сама. Да, и ей какое дело — встречаются и встречаются!»

**** Ганс Гюлер пожевал во сне, пощёлкал и поклацал челюстью, не открывая рта. Потянулся, разминая шею и развалился в позе звезды. Рука затекла и требовала подложить что-то, нога тоже. Где-то валялась подушка в виде круглой лисы. На ощупь, не открывая глаза, мацнул. Что-то мягкое, тёплое и...живое? Кисть мягко и нежно перехвачена, отправлена обратно на место, но теперь под мышкой зажаты чужие пальцы. Чужая нога на бедре. Упёршийся... Ганс заёрзал, паникуя. Хриплый смех заполонил комнату, которая моргала сквозь не хотящие открываться глаза. Больно от света. Солнце. Кто-то подбил подушку, поправил одеяло и уткнулся под бок... —...ка тлька бдешь...нчнёшь сжалеть, — снова зевало что-то, кто-то зевал, рядом, — снчала пспать да-а-а-ай! Сгдня, вхдной! Спи-и-и... Гюлер подскочил, подорвался, но дикая усталость, что правда отдавалась несколько иным оттенком, окрасом, взяла своё. Рухнул обратно, сгребая любовника в охапку. Нарсис?! — Угу, — продолжал причмокивать тот, снова засыпая, — он смый. «Ничего себе... — хотел было подумать Ганс, но мысли потекли как старая доштормовая батарейка. — Я собака летающая тарелка, так, у меня...есть уздечка? Конечно! И у Жонсьера есть...танцующие носки с бананами вместо холодильника...отчёт составлен неверно: тело жаба; оно это Лавкрафта читает?», но при чём здесь собака, летающая тарелка, Жонсьер, бананы, носки, жаба и Лавкрафт — не знал. Это всё снилось, иногда норовя утащить куда-то, а Марк в воображении ещё и свестел как старый паровоз, поезд, рычал как самолёт, потом и вовсе в гигантского кота превращаясь. Всё подчинено умиротворению, неге, мягкому одеялу и тёплому дыханию рядом. Полупроснувшимся городом вне. **** Пора таки вставать. Не хочется. Нарсис нежно целует оголившееся плечо, обнажая его ещё больше и медленно переходя к шее, трётся, смеётся и снова целует, но уже более чувственно. Ганс откидывает голову, закатывая глаза. Шепчет слова благодарности, шипит что-то нечленораздельное: срывается с лингвы на турецкий. И обратно. Ласкает Нарсиса в ответ, гладит его голову, плечи, затылок. Взаимно дрочат друг другу, иногда касаясь живота и пощипывая соски. — Обожаю тебя, Нарс, — Гюлер едва не трахает рот любовника, лаская там немыслимые местечки. Будь у него длинный язык: вылизал бы там все, вплоть до горла. Заласкал. Свет бьёт по глазам, но всё равно. Так хорошо друг с другом. Надолго? **** Капеллан Уэйн всегда был раздражён, когда приходилось заниматься работой дома. В такие моменты особенно: как писать чёртовы отчёты, когда стоит. До потемнения в глазах. И писать для того — на кого стоит... Гюлер не знал, что Нарсис забыл что-то сделать: надел футболку, с укороченными рукавами и вырезом на груди, откуда показывалась волосатая грудь. Вообще волосы на теле — он не особо любил, считая это чем-то негигиеничным; тут заработался, забылся. Как вообще мыться успевал загадка! Особой мускулатурой не обладал, и в работе незачем. Сдает какие-то тесты, нормативы? Пойдёт. Зато спину украшала татуировка орла с тенью ворона, буква R и пиратский флаг. Молодость бурная. Два соска проколоты пирсингом со змеями, но снимал, когда работал. Мешает. «Подкачаться, всё же, стоит, — думал он, рассматривая себя в зеркало: тонкие хлопковые штаны интересно подчёркивали ноги; и задницу, — у кардиолога спрошу...» Заметил Нарсиса что-то спешно печатающего: в отражении было не понять конкретно, а вот стояк хорошо видно. И взгляды полные жадного огня, якобы случайно брошенные. Ганс улыбнулся, провел руками по телу, акцентируя на ягодицах, выгнулся. И стал танцевать, а танцевал он неплохо. Шаг в сторону. Дорожка. Пару позиций. Па. Либела. Только всё такое: эротичное. Чувственное. Мало кто знал, что вырос (у родственников часто оставался) поближе к горам, там, где снег на склонах. В таких местах ещё не забыли искусство фигурного катания, природного, кстати, когда выходишь на замёрзшее озеро и едешь, а потом скользишь, танцуешь, прыгаешь. Ветер в ушах. Кардиологи запретили. Опять. Три шага. Раз два-три. Согнуться и как маятник, одна нога опорная, вторая в сторону. Поворот на пятке опорной по часовой, тело красивое, всё дотянуто. Обхватить свои ягодицы и чуть развести их, несколько раз согнуться. Покрутить попой, призывно похлопывая. Часто танцевал так для себя, когда возбуждался: из горла вырвался хрип. Футболка сорвана. Развернуться. Потеребить пирсинги на сосках и член через брюки. Провести рукой по средней линии тела. Что? — Ганс... Нарсис просто дрочил, поглаживая по груди и забросив отчёты. Он ничего не соображал, лишь шептал бессвязно и горячо. Гюлер опустился на колени перед ним, сходу проводя головкой по своему нёбу и быстро-быстро играясь с ней самым кончиком языка. Пальцы чуточку надавливали на основание члена, иногда перебирая яички и очень аккуратно поглаживая. Уэйн кончил быстро, смотря как семя стекает с любимых губ, наклонился и слизал всё, страстно целуя. —...ы готов?! — Ганс, я всегда готов... Естественно, был готов: он хорошо растянул себя, смазал, поигрался, а потом вспомнил про работу. Хотелось прямо тут, в кабинете и на столе, несмотря, что они в квартире: лёг прямо на дурацкие документы, разводя половинки в стороны. Ганс готов был помереть от восторга на месте, всё любовался сладенькой попкой своего любовника, этими руками, что её держали, разводили. Палец медленно полз по спине, в ложбинку. А потом и в анус, ненадолго. Дразнил. И снова. И снова. И снова. — Презервативы...на полке. Дознаватель и его подчинённый? Нет. Хуй там. Два любовника, которые давно обожают друг друга. Пусть, забывали про это. Один забывал. Безумный трах в капелланской квартире на столе с бумагами. Гюлер знал, как любит и что делать, угол, напор, темп: весь подался, до выхода, тёмных пятен и сжимающегося сфинктера вокруг собственного члена. —...отом... Ты меня отымей, если хочешь! Нарси! —... — Нет, именно отымей, — голос то командующий, то просительный, — пожалуйста. — Это приказ? — шутит Нарсис, дёргая любовника на себя и заставляя соприкасаться телами. — Такие приказы выполнять, месье, — рот его будто сходит с ума. Они порывисто целуются. **** «Кого там?» — Нарсис хочет спать, но сначала поужинать, а потом спать. Ганс щеголяет по квартире в его рубашке, расцвеченный засосами. Это заставляет улыбаться. — Это тебя. «Опять, — мысли не злые, а уставши-раздражённые, — бля-я-ядь!» Эта Тина, или как её зовут все, Малая, ошарашенно пялится на ушедшего Ганса. Пауза. Из глубины квартиры доносится. — Где огурцы, милый? **** «Где огурцы, где огурцы. Нет их у меня, аллергия. Пси ломается, за окном твои огурчики!» — но милый уже сладко спал всё той же позе звезды. И поднимал настроение. ****