На этом балконе (не) курят

– Поверни там направо, – Антон обращается к сидящему за рулём Арсению и тычет пальцем в ближайший поворот, – Я в ларёк заскочу быстренько. – Зачем? – Мужчина не сводит глаз с дороги и, не дождавшись ответа, всё-таки заворачивает в нужном месте. – Я сейчас, – Как только машина останавливается, Антон вылетает наружу и забегает в небольшой обшарпанный ларёк с голубой крышей, оставляя двух мужчин в недоумении. Парень и правда не заставляет себя долго ждать. Через пару минут он довольный садится на заднее сиденье, поднимая длинные ноги, чтобы не запачкать кожаный салон. Но даже это не спасает Антона от раздражённого вздоха и слегка осуждающего взгляда Арсения, ведь в руках парня красуется небольшая картонная коробочка вишнёвого цвета с гордой надписью: «Chapman». – Да уж, губа не дура, – Приподнимая брови констатирует Сергей, поглядывая на Антона с переднего сиденья, – Ты ж мелкий, как тебе продают вообще? – Здесь всем всё равно, – Шастун равнодушно пожимает плечами, засовывая коробочку в карман. – Мне не всё равно, – Арсений переводит хмурый взгляд в зеркало заднего вида, где отражается слегка удивлённое лицо юноши, – Что? Тебе еще нотацию о вреде этой дряни прочитать? – Нет, спасибо, – В голове у Антона обрывками проносится двухчасовая лекция какого-то именитого специалиста о вреде никотина, которую Арсений на днях, в очередном приступе занудства, заставил его слушать. Пытка, не меньше. Слегка пристыженный, парень задерживает взгляд на коробочке, которая уже почти скрылась в глубине его кармана. Из-под плотной ткани выглядывает не самая привлекательная картинка и крупная надпись: «Слепота». – Что, о своем будущем задумался? – Едкая колкость срывается с уст Попова. Ну не может он спокойно смотреть, как Антон пичкает себя этой дрянью, – Почему с надписью «Импотенция» не взял? Мотивация бросить возросла бы в несколько раз. – Ноль, оказывается, такое замечательное число: его во сколько раз не увеличивай – всё равно получится ноль, – Ловко парирует Антон, наблюдая, как мужские руки сильнее сжимают руль. – С импотенцией уже смирился? – Арсений отъезжает от невзлюбившегося ему ларька и поворачивает на дорогу. – Я молод, свеж и горд, – Антон показательно выпрямляется и выпячивает грудь вперед, – У меня, даже если я выкурю все сигареты мира, как у троих вместе взятых стоять будет! – Как у троих вместе взятых импотентов? – На лице Попова выступает самодовольная ухмылка, когда он видит возмущенно-протестующий взгляд его младшего пассажира. Сергей лишь усмехается – эти двое выглядят очень забавно, когда пытаются друг друга переспорить. В такие моменты напрашивается фраза: «Милые бранятся», которую Матвиенко уже пару раз вбрасывал в подобных ситуациях, за что получал гневный взгляд лучшего друга и удивленный тон младшего. Больше он так не рискует, лишь молча наблюдает за развитием этих странных... Да ведь они даже не в отношениях, как это вообще назвать?

***

Домой мужчины попадают ближе к вечеру. За окном постепенно темнеет; дома тепло, свежо и уютно. Сергей разбирает покупки, пока Арсений пытается найти в холодильнике место для очередной бутылки молока, которую его друг купил со словами: «Я не помню, есть ли у нас молоко, но лучше перестраховаться». Перестраховались на лишние три литра. Антон наблюдает за тем, как Арсений отчитывает Матвиенко за его забывчивость, а тот, в свою очередь, так забавно передразнивает старшего, что Шастун не может сдержать тихий смешок. На кухне пахнет запечённой курицей, на фоне мужских голосов слышен шум закипающего чайника, а стеклянная плошка на столе наполнена разноцветными конфетами. Дома уютно. Дома. Поддавшись приятной ностальгии по таким теплым вечерам с семейной атмосферой, Антон уже несколько минут ковыряет вилкой куриное крылышко и не замечает, как Сергей справляется со своей порцией и ретируется с кухни, оставляя их с Арсением наедине. – Ты в порядке? – Бархатный голос мужчины не вырывает, а аккуратно вытаскивать Антона из омута воспоминаний. Видимо, парень так долго летал в облаках, что Арсений начал беспокоиться. – Да, просто задумался, – Он с лёгкой улыбкой слегка мотает головой, окончательно возвращаясь в реальность, – Арсений... – М? – Последний кусочек исчезает во рту мужчины, и он встаёт, чтобы убрать свою тарелку. – Расскажи что-нибудь о себе, – Антон замечает, как руки Попова замирают с тарелкой в руках прямо над раковиной, – Если не хочешь, я не настаиваю. – Нет-нет, все в порядке, – Он несколько раз активно моргает и, оставив посуду, садится рядом с Антоном, – Просто неожиданно. Ты хочешь узнать что-то конкретное? – Парень отрицательно мотает головой и пожимает плечами, – Ну, если так, то я вряд-ли чем-то тебя удивлю. В прошлом году переехал из Питера, начал... – Ты уехал из Питера.., – Антон удивлённо хлопает глазами, перебив своего собеседника, – ..Сюда? Зачем? – Правильнее будет спросить не «Зачем», а «Почему», – Мужчина тепло и немного печально улыбается, задумчиво помешивая свой чай, – Это связано с той девушкой, о которой я не хотел тебе рассказывать, но, похоже, всё-таки пора, – В зелёных глазах загорается почти детское любопытство. Антон очень долго этого ждал, – Я пойму, если ты начнёшь меня осуждать или как-то по-другому ко мне относится, я и сам иногда испытываю отвращение к самому себе, когда вспоминаю об этом, – Арсений тяжело выдыхает, не поднимая глаз на Антона, хотя чувствует, как заинтересованный взгляд юноши прожигает его лицо, – Ту девушку зовут Алёна, она меня очень сильно любила, была практически помешана на мне, но я постоянно ее отталкивал, – Мужчина делает паузу, сжимает стеклянную ручку чуть сильнее, но разворачиваться назад уже поздно, и он продолжает, – Потому что мне нравился её брат, – На секунду в воздухе повисла абсолютная тишина, созданная Арсением, чтобы дать Антону немного времени переворить первую порцию информации и оценить его реакцию. Парень молчал и Попов, не выдержав, продолжил, – Месяц назад у него был день рождения. Я хотел признаться ему, но мы были слишком пьяные. Когда я позвал его в комнату поговорить, он не дал мне сказать ни слова и полез целоваться. Мы переспали. На следующее утро Алёна увидела нас двоих голых в одной кровати и все поняла. Она была в бешенстве, а её брат сказал, что это была ошибка. Я уехал, собрал свои вещи и улетел первым же рейсом, даже не посмотрев на билет. Снял здесь квартиру, устроился репетитором, в общем, залёг на дно. А вот Алёна – нет. Арсений замолкает, поджимает губы и наконец находит в себе силы посмотреть на Антона. На лице парня бушует смесь неясных мужчине эмоций. Они несколько секунд молча смотрят друг на друга. – А что на это... Сказали твои родители? – В глазах Антона словно зелёной неоновой вывеской читается: «Чего, блять?», но он очень хорошо держится. – Эта история до них долетела даже быстрее, чем я до Воронежа, – Мужчина замечает короткий, почти истерический смешок Антона, – Они были, мягко говоря, не в восторге. Отец у меня – человек старых порядков. Он и до этого не особо тепло ко мне относился, а как обо всем узнал – вообще пожалел о том, что я его сын, – Арсений горько усмехается, поддавшись воспоминаниям, но уже через секунду смягчается, – Мама отнеслась ко всему более лояльно. Она, конечно, тоже не особо понимает мою... Ну, ты понял. Но она хоть звонит иногда. Антон опускает взгляд и поджимает губу. Слишком уж похожая ситуация. Отрекающийся от родного сына отец, и милосердная мать-спасительница. Если Бог есть, отчего же на свете так много несчастных детей? Только Антону мама уже никогда не позвонит. Никогда не поддержит, не защитит, не даст совет, не погладит по растрёпанным волосам. Н и к о г д а. Пальцы начинают мелко дрожать, на глаза наворачиваются слезы. Слишком долго Антон пытался подавить эту ноющую тоску по родительскому теплу. По материнскому теплу. Нет, нет, нет, только не сейчас. – Антон? – Арсений обеспокоенно заглядывает в блестящие от слёз зелёные глаза, когда о столешницу ударяется несколько крупных капель, – Ты чего? Антон должен быть сильным, но тихие всхлипы превращаются в сдавленные рыдания, и он больше не может держать это в себе. Плевать на детей, плевать на Бога; если бы Антон мог, он перетерпел бы все тяготы этого мира в обмен на счастье мамы. В обмен на ее добрую улыбку, родной взгляд, теплые объятия. На ее жизнь. Арсений не знает зачем прижимает Антона к себе. Не знает, почему тот прямо сейчас захлёбывается слезами у него на плече; не знает зачем гладит его по спине, быстро шепча что-то на ухо. Не знает, но чувствует. Чувствует его боль; чувствует, как сильно Антон сдавливает его тело. Арсений готов терпеть до хруста в рёбрах и гематом на боках, лишь бы Антону стало легче. – Антон, прости пожалуйста, – Арсений не думает, что, зачем и почему он говорит; слова неконтролируемым потоком льются вместе со слезами юноши, – Прошу, все хорошо, все будет хорошо... Чувство вины огромной волной накатывает на Арсения, смешиваясь со жгучей злобой. Довел, надавил, не уберёг. Он еще не знает, что именно сделал, но все равно чувствует себя самым отвратительным человеком на планете. Он бы собственными руками переломал себе все ребра, чтобы вырвать ноющий комок из груди, но этот беззащитный мальчишка прижимается к нему так отчаянно крепко, что Арсений не смеет оторвать горячие ладони от дрожащей спины. – Арсений... – Антон не поднимает глаз на мужчину, все еще утыкаясь влажным и слегка покрасневшим от слез лицом в его плечо. – Да? – Бархатный голос звучит тихо, нежно, словно его обладать боится спугнуть юношу. – Не оставляй меня. Слова с хрипом и еле уловимым треском на выдохе выскальзывают из груди. – Не оставлю.

***

Маленький мальчик стоит один посреди улицы. Вокруг полно людей, но никто не отзывается на детские всхлипы. Слёзы капают на мокрый асфальт и, стекая по щекам, смешиваются с осенним дождем; так же, как и этот мальчик сливается с равнодушной толпой. Никто не обратит на него внимания, не протянет руку помощи, даже не спросит, нужна ли ему эта помощь. Да здесь, в общем-то, никого и нет. Есть только серая масса, поглощающая еще живую детскую душу. Медленно, как хищник выслеживает свою добычу, кольцо смыкается вокруг маленького мальчика. Юное тело пронизывает страх. Его глаза уже не видят света, лёгкие не чувствуют воздуха. Его вообще здесь больше нет.

...

– Голубчик, у тебя все хорошо? – Хриплый женский голос вырывает Антона из раздумий. Юноша поднимает взгляд на преклонного возраста женщину, – Ты тут добрых часа три стоишь, темнеть уж скоро начнет. Он правда здесь так долго? Ноги начинают гудеть, напоминая о минувших часах. Видно, правда. – Извините, я уже ухожу, – Он чуть пристыженно опускает взгляд, успев мельком разглядеть исполосованное морщинами лицо. – Да ничего, милый, это я так, ради заботы человеческой, – Антон сталкивается с проницательными карими глазами. Они с неподдельной теплотой изучают его чуть покрасневшее лицо, – Ладно, не буду мешать, святое как никак. Чуть полноватая женская фигура медленно плетется между чёрными оградами. Темно-русые с мелькающей сединой волосы собраны в небрежный пучок. Белоснежные кружева на подоле ее длинного платья волочатся по земле. Вокруг ни души. Точнее, душ может и много, смотря во что ты веришь. Антон очень хочет верить во что-то светлое, что дало бы ему надежду на лучшее. Но стоя здесь, перед мраморной плитой, с которой на него смотрят такие до боли родные глаза, ему трудно вообще во что-либо верить. Несколько часов назад он упал на колени прямо перед этой плитой, слёзно извиняясь перед той, что уже вряд-ли его услышит. Антон не знает, сможет ли он сам себя простить. За свою слабость; за свою трусость. Не прийти на похороны матери, что может быть хуже? Он просто не смог бы. Не смог бы заставить себя прийти и посмотреть в это безжизненное лицо, поцеловать ее холодный лоб и сбросить горсть мертвой земли на единственного родного человека. Он хотел запомнить ее такой, какой она была, запомнить ее искрящиеся глаза, нежную улыбку и ласковые руки, которые всегда могли пригреть и утешить. Но чего стоит его раскаяние? Он медленно плетется к выходу. Тонкие черные ограды и высокие кресты окружают со всех сторон. Антон чувствует, как кто-то пристально за ним наблюдает. Словно со всех сторон на него направлены эти сотни невидимых глаз. О ком-то здесь плачут каждый день, а о ком-то никто и не вспоминает. Антон невольно задумывается, найдется ли на этой планете хоть одна живая душа, которая будет его помнить? Ведь какой смысл жить, если после смерти от тебя ничего не останется; если никто не посвятит тебе ни единого скорбящего слова? Вокруг все. Вокруг никого. Безнадежно потерян, обречен на абсолютное одиночество и мучительные скитания. Он останавливается, поднимая взгляд с небрежно протоптанной дорожки. Издалека видит сидящего за рулём чёрной машины мужчину. Вчера этот мужчина вытирал слезы с щек Антона, до хруста в ребрах прижимал к своей груди и горячо шептал на ухо, что все будет хорошо. Парень подходит ближе, и Арсений, заметив его, выходит из машины. Они несколько минут молча смотрят друг на друга; Антон делает шаг и сильные руки обхватывают его тело в нежных объятиях. Ещё влажные ресницы снова прогибаются под тяжестью выступающих слез. Нет истеричных всхлипов, лихорадочного непонимания, растерянности. Нет никакой неловкости, страха показаться слабым. Есть только чувство защищённости; чувство абсолютной безопасности прямо здесь и сейчас, в объятиях этого мужчины.

***

Вымотанный, Антон падает на заднее сиденье и прикрывает покрасневшие глаза. Глухая пустота внутри не приносит дискомфорта, наоборот, даёт ощущение освобождения от чего-то тяжёлого, что Антон так долго носил под сердцем. Антон сквозь сон чувствует, как Арсений аккуратно подхватывает его на руки и выносит из машины; слышит обрывки фраз их тихого разговора с Сергеем. Чувствует, как его голова касается мягкой подушки. Антон хочет что-то сказать, но Арсений лишь мягко целует его в лоб, накрывая хрупкие плечи одеялом. Может, ещё не всё потеряно? Может, все правда когда-нибудь будет хорошо? Может, Антон всё-таки не один?