Принимаю на себя

***

Дверь открывается бесшумно, и в комнате становится слишком тесно. — Ты хотел, чтобы я помог. Плавный хрипловатый голос поднимает пушок на загривке. В животе крутит от волнения, Рин ставит на паузу прохождение Амнезии, отъезжая назад и отъезжая в принципе. — Да, спасибо, — на выдохе благодарит он, не поднимая глаз. — Без тебя здесь никак. — Ты явно преувеличиваешь мою значимость, — фыркает Саэ, шелестя носками по полу. — Я всё-таки спортсмен, а не натурщица. — Да, — напрягшись в плечах, соглашается Рин. Щёки, кажется, немного рдеют, но волосы надёжно скрывают этот персональный позор. — Просто у тебя рельефное тело. — Господи, — Саэ снисходительно цокает языком и садится на кровать. Рин поджимает губы, прихватывая ткань на фланелевых штанах ногтями. Всё верно. Господи, Господи и ещё раз Господи. Потому что других даже трогать не хочется. Противно. Со стола пропадает скетчбук и пенал, в голове — всё и сразу, потому что Саэ здесь, и думать о чём-либо ещё элементарно невозможно. В новых квартирах не так уютно — стук колёсиков по ламинату больше подходит на рокот, и этот звук нещадно ездит по истончившимся нервам. Всё настолько плохо, что у Рина создаётся впечатление, будто тонкие стены начинают рушиться и обрастать лианами, когда Саэ топит волосы в пышной подушке, вытягивая ноги вдоль кровати. Рин наблюдает за тем, как он пристраивается поудобнее. Ведёт очарованным взглядом по его обманчиво-хрупкой шее, рельефному кадыку, бледным пальцам, зарывающимся в медь на висках, и внезапно задыхается. Саэ — само изящество. Любое движение, любой вздох и взгляд — концентрат всего идеального и непревзойденного, что только может создать природа. Пожалуй, античные скульпторы явно ошиблись, вытачивая своих Дискоболов и Апполонов в камне. На фоне Саэ, который тянет вниз молнию на домашней олимпийке, покачивая своими длинными ресницами, ничто не имеет веса. Бордовая ткань стекает вниз по его рёбрам, обнажая под собой ещё один слой одежды — тонкую светлую майку, за которой хорошо просматриваются перекаты гладких мышц, натянутых тугими узлами после недавней пробежки. Их безумно хочется размять своими руками. Пройтись вверх по крепко сбитой, стройной груди, очертить кончиками пальцев вдоль ключиц. Прижаться ртом. Попробовать на вкус везде, докуда можно дотянуться. Вылизать, наставить красных пятен. Да, у Рина, смущённо сжимающего свои колени, просыпаются радикально-зверские аппетиты, когда дело касается его брата. Саэ больше не говорит — он всегда немногословен и сейчас лишь терпеливо ждёт, всецело доверяя своему сумасшедшему брату. Жалит взглядом — окочуриться можно, — приоткрывает визуально мягкие губы, и боже, он такой красивый, такой сексуальный, такой восхитительный, что Рина пробирает мурашками до костей. Возможно, вся проблема в затянувшемся переходном возрасте и стрессе, который путает сознание, но Саэ действительно лучший. Всегда был. И, кажется, будет, если Рин не накосячит, вывалив свои чувства наружу. Любить издалека в его случае разительно безопаснее. — Рин, у меня не так много времени, — заговаривает Саэ, стреляя взглядом точно в лоб. — Тренировка в зале через два часа. Яйца трепетно ноют, сковывая бёдра, и Рин придвигается чуть ближе, утягивая за собой стул, скетчбук с карандашом, зажатые коленками. — Я не знаю, с чего начать, — коротко оглядев Саэ, признаётся Рин. В расширенных зрачках отражаются нахмуренные брови. Медный волос шуршит по подушке, Саэ садится на постели и рывком стягивает с себя олимпийку. Из-под ткани показывается матовая, практически белая кожа. Жадный взгляд спускается вниз согнутым в локте рукам, Рин смущённо сминает губы, поддевая пальцем пружину на скетчбуке. Они всегда занимались вместе, вместе ходили на пробежки, вместе играли в футбол, и тела у них развиты практически одинаково, но Саэ не переплюнуть никому. — …цепс, плечелучевая мышца, трицепсы, дельты, что там ещё, — с расстановкой перечисляет он, складывая олимпийку. Рин практически не вникает в его безэмоциональный голос, вместо этого наблюдая за тем, как расслабляются и сгибаются его длинные пальцы. Закончив наводить порядок, Саэ переводит на него свой убийственный взгляд и упирается костяшками в постель. — Ну? Рин тушуется, как младшеклассник, который впервые подошёл к симпатичной девочке. Распахнутые глаза держатся где-то в области острых ключиц, жилистой шеи, небольшого подбородка и тонких губ. В основном в области губ. Этих красивых, чуть обветренных после улицы губ. — Рин, я сейчас уйду, — с нажимом произносят они, и произносимая ими эмоция — слабое недовольство, слабое брюзжание — заставляет шлёпнуть скетчбук на тумбочку и подползти вместе с креслом ещё ближе. — Не, не надо, — гасится в нервной улыбке Рин, не зная, куда себя деть. — Я просто хочу, чтобы всё выглядело нормально. Нормально означает «не так, будто бы я ещё недавно просил у тебя мороженое, а теперь хочу попросить самого тебя». Хорошо, что Саэ не умеет читать мысли и всего-навсего мученически вздыхает, потирая лицо ладонью. — Неженка, — выносит вердикт он. Оглядывает сжавшегося на стуле Рина. Опять жалит, потому что в глазах Саэ не лазурь или море, а ядовитые медузы. — И в кого ты таким вырос? — вопрос явно риторический. Поэтому Рин не отвечает. Саэ валится обратно, прижимая подбородок к груди. Расправляет плечи, выгибается в позвоночнике. Ткань на его майке разглаживается. Выглядит слишком тонкой, почти прозрачной, хотя плотность её тиснения — не более, чем квинтэссенция больной фантазии Рина. Сердце гулко ударяется о рёбра, пальцы сами собой хватаются за штанины. Неужели Рину стыдно за то, что Саэ нравится настолько сильно? Ох, ещё бы. Ему стыдно ещё со средней школы, когда ноги Саэ вдруг стали приковывать гораздо больше изучающих взглядов, чем дозволялось. — Волнуешься? — Саэ укладывает на лопатки одним вопросом, и тут же добивает: — У вас на потоке все такие нервные? От его аналитики не ускользает ничего. Наверное, он может знать и то… — Да, — взмахнув чёлкой, с неожиданной лёгкостью врёт Рин. Саэ прикрывает глаза и снисходительно выдыхает. — Идиоты. Тебе там точно самое место, — язык у него без костей, отравляющий и острый, но Рин не обижается. Рин любуется, разглядывает его, точно нитками пришитый. Мягкие лучи солнца заплывают в его пышные, рыжие пряди, добавляя им больше цвета. Контуры лица подсвечивает, кончик курносого носа блестит. В башке Рина что-то рвётся, трещит и коротит. Вероятно, аппетит. Жадность. Желание монополизировать Саэ насовсем. Рин снова подвисает, стискивая зудящие бёдра так крепко, что не растащить тисками. И незаметно чахнет, принимаясь выдёргивать из архивов памяти наименования оттенков кадмия и охры. На колено ложится что-то. Глаза тут же опускаются вниз, и по мышцам даёт сильный спазм. Саэ действительно бьётся током, иначе это ощущение при касании не объяснить. Зрачки Рина машинально двигаются за его рукой, когда Саэ поднимает её и стукает предплечьем ещё раз. Стукает не глядя. Стукает так, что сердце внезапно решает взлететь в стратосферу и скрикошетить в яйца, а пальцы — прикоснуться. У Рина сводит живот — кожа Саэ еле тёплая и на удивление мягкая. — Я уж думал, так и будем в гляделки играть, — подначивает последний, явно не догадываясь о истинных причинах беспокойства брата. Нужно поубавить прыть, но сухожилия уже перекатываются под пальцами, ведущими вверх к локтю. Рин бережно подхватывает его кистью — чтобы Саэ расслабился, — обхватывает косточку, и с трудом сдерживается от вероломного бегства в душ. Указательный палец еле ощутимо оглаживает крупную синюю вену на сгибе, рисуя на ней какой-то незамысловатый узор. Кровь шумит в ушах, Рина конкретно мажет. Кожа Саэ удивительна. Она — шёлк. Она — бархат. Она — атла́с, но предательски мокнущую ладонь покалывают тонкие волоски. Руку Саэ усыпают мурашки. Он мягко выдыхает, но напрягается, когда Рин возвращается к запястью и ведёт вверх снова. Надо же, в смятении думает он. Сплошные контрасты. В зрачках плещется неподдельное восхищение, потому что Саэ лучше, чем антик, и вряд ли оправдания про изучение анатомии сработают, если выглянуть на него из-под густой чёлки. Шифроваться практичнее — Рин торопливо облизывает пересохшую губу и устремляет пальцы выше, прокладывая ровную дорожку похолодевшими кончиками. — Бицепс, — просевшим голосом комментирует брат. — Знаю, — сместив вторую ладонь с локтя немногим вверх, шёпотом отвечает Рин. На наработку базы знаний для факультета искусств это не похоже. На массаж — да. На дурацкие поглаживания, как в ромкомах — да. На неумелый флирт — да. Но точно не на практику к учёбе. Воздух сгущается, в паху немеет, отдавая гулким пульсом к пояснице. Рин еле дышит, впитывая обострившимся слухом чужие вдохи. Кожу на его ладонях можно выжимать и вешать сушиться. Трусы, кажется, тоже. Осторожно подвигав бёдрами, Рин оборачивает ладонь тыльной стороной и широко проводит ногтями по упругой коже. Чужих мурашек на изнанке второй кисти становится так много, что он не сдерживается — выглядывает на Саэ украдкой, сквозь ниспадающие на лицо пряди и мглистую пелену на хрусталике. Алчность Рина можно сравнить с алчностью грабителя у банковской ячейки. А Саэ всё так же покорно лежит, размеренно дыша через разомкнутые губы. Опущенные веки светятся лиловыми капиллярами. Ресницы просвечивают, золотятся. На губах блестит слюна — собрать её языком и распробовать Саэ хочется как никогда прежде. Эталонная красота. Эгоизм просится наружу, и Рин немного наглеет, потворствует, запуская пальцы под короткий рукав. С почти что детским любопытством вминает пальцы в мышцы плеча. Кадык на чужой шее подпрыгивает, а к барабанным перепонкам пробирается прерывистый вздох. Рин замирает, будто перед выстрелом. — Дельта, — слышит. Интонация Саэ такая свистящая и резкая, что зубы на автомате закусывают щёку. Рин резко выворачивает запястье, оттягивая майку костяшками. Искать отговорки придётся немногим позже — сейчас светлая ткань натягивается под фактуру его ладони, пока подушечки пальцев выводят ровные круги под ключицами. Всего десять сантиметров ниже — и… Рин где-то читал, что грудь — одна из эрогенных зон. Не проверял, но читал. Он спускается чуть ниже, оказываясь в преступной близости от сосков. Постель шуршит — Саэ подтягивает к себе колени и разводит бёдра вширь. — Подключичная, Рин. Серые брюки собираются в грубые складки на его паху, и Рин не хочет надумывать слишком многое, но всё же надумывает, что там может наливаться кровью так же быстро, как у него сейчас. Выдержка испаряется с огромной скоростью, и касаться его становится по-настоящему стрёмно. С Саэ гораздо сложнее, чем с черчением от руки — лист можно сменить, а взаимосвязь не восстанавливается. Бросив быстрый взгляд на его фарфоровое лицо и затаив рвущееся наружу урчание, Рин аккуратно отпускает чужую руку и укладывает ладонь на живот. Под кожей резко тяжелеет. Саэ вздрагивает. Силится что-то сказать, но вместо этого отворачивается к окну, шумно выхватывая воздух ртом. Крепкий пресс вжимается в ладонь волной — Рин уже не думает про себя и своё удовольствие, прокатывая по его изгибам трясущимися пальцами. Три вещи, которые всё ещё мешают отъехать головой — резь от каркаса кровати в коленях, то, как правое запястье ноет, и бешеное сердцебиение. Своё или Саэ — неважно. Ткань на груди растягивается пуще прежнего, пальцы проводят линию между грудными мышцами, задевают прохладный сосок. На чужом предплечье вздуваются жилы — Саэ сгребает покрывало в кулак. — Рин, — сдавленно зовёт он. Слишком жалобно и слишком похоже на правду — Рин отдёргивает руку от груди и застывает в растерянности. Медные ресницы трепещут. Саэ скребётся ногтями по ткани, поворачивает голову и приоткрывает веки. Он снова молчит — смотрит. Этот пронзительный взгляд вовсе не жалит, как другие — скорее, вьёт верёвки на горле, заставляя думать о том, сколько неизведанного кроется в его систематизированных мыслях. Кажется, грань разумного постепенно утрачивает свою чёткость — Рин ошалело пялится в ответ, не смея моргать. Поверх его ладони, пристроившейся на животе, ложится чужая. — Рин, — Саэ говорит одними губами. Дышит непривычно тяжело, загнанно. — Рин, — повторяет он. Накрывает костяшки, зажимая их в цепкой хватке. Тащит вниз, погружает их под эластичный пояс штанов. И блять. Подушечки упираются в резинку трусов. Машинально щупают тепло и колкость — редкий жёсткий волос царапает чувствительную кожу. Рин запоздало вздрагивает. Саэ тоже. Они явно делают что-то не то, потому что ниже — не только рельефные мышцы, но и член. И вроде хочется потрогать, а вроде неиллюзорно колется — Рин сомневается, стоит ли. Чужие щёки краснеют, твёрдые соски проглядывают через ткань. В груди растёт щемящее чувство, превращающее тело в аморфную жижу. Щёки Саэ розовеют, когда он неуверенно проводит большим пальцем по косточке на запястье и открывает слипшиеся губы. — Рин, — снова зовёт он. Осознание накрывает дурную голову, словно разрушительное цунами. В ушах трезвонят сирены, нервы уходят в ноль — Рин действует инстинктивно, без какого-либо опыта — порно же не считается? — и даже не понимает, как перебирается на постель. Как нависает сверху. Как оказывается между раздвинутых бёдер Саэ. Локоть правой счёсывает покрывало, о костяшки левой трётся влажное, эластичное бельё. Рин стаскивает его постепенно, под шелест ткани о кожу, и краснеет до кончиков ушей, медля перед решающим шагом. — Я могу?.. Саэ моргает и прожигает взглядом насквозь, до мурашек по бёдрам. Рин восхищается, стараясь смотреть глаза в глаза. Касается головки кончиком пальца. Нежная, сочная — успевает подумать он перед тем, как крылья носа Саэ резко раздуваются. — Бесишь своими нежностями, — цедит он, направляя руку ниже. Огромные зрачки загораются и жалят куда-то в рёбра. Ведомые ими, фаланги импульсивно сжимаются там. Там, внизу, где очень тепло, твёрдо и гладко. Рин чуть не стонет от восхищения — эта часть Саэ не менее прекрасна, чем всё остальное. Изящная плоть удобно ложится в руку, часто-часто пульсирует, скользя в её тесном кольце. Рин не знает, как будет лучше — и чёрта с два он спросит, — но неторопливо проводит от основания к головке, тут же возвращаясь обратно. В память намертво вшивается миг, когда Саэ закатывает глаза, открывая рот шире, и отрывает поясницу от кровати. — Блядство, — выругивается он, хрипя голосовыми связками. Рин подбирается на месте, встряхивая чёлкой. Изучающе оглядывает насыщенный пунцовый румянец на скулах, пытается ориентироваться по дыханию и мурашкам на плечах. В голове творится какой-то кавардак, мысли наводняют его вздохи и блестящая испарина на шее. Нравится? Саэ нравится? Как ему нравится? Крепче? Мягче? Быстрее? Медленнее? Или так? Ещё одно отрывистое движение — и Саэ медленно выгибается дугой, цепляясь руками за плечи. Глаза Рина округляются. А. Веки приопускаются, и в паху разливается тягучая истома. Ах. Плоть проскальзывает в кулак ещё глубже, до самого основания — Рин расценивает этот жест, как разрешение подобраться вплотную. Сбивчивое дыхание разбивается о рдеющую щёку, Рин трётся в неё носом, сопит, оттягивая крайнюю плоть пальцем, и не понимает, почему. Не понимает, откуда в Саэ берётся столько рвения отпихнуть, задрать майку, и рвануть обратно за шиворот. — Оближи, — то ли требует, то ли упрашивает он. Взгляд из-под пушистых ресниц лукавый, соблазнительный, чертовски гордый, но: — Рин. Пожалуйста. Всё-таки упрашивает. С ума сойти можно. Под скользкими пальцами хлюпает воздух. Член резко каменеет, когда Рин зажимает сосок губами, катает по языку, немного всасывает его, всё настойчивее лаская Саэ, и смотрит. Смотрит, чтобы научиться, чтобы разобраться, от чего Саэ кайфует больше всего — диалогов о фетишах у них явно не будет. Впрочем, к чему нужны разговоры сейчас? Рину с лихвой хватает того, что Саэ ведёт бедром в сторону и рвано толкается в его кулак, загнанно хватаясь за подушку позади себя. Его мягкие губы, из которых льётся тихое мычание, тысячекратно эстетичнее любой херни эпохи Ренессанса. Медный волос полыхает, ключицы впиваются в тонкую кожу, оттеняя ямочки под собой. Кончиком языка их не распробовать — Рин лижет шире, прикусывает проступающие кости, выводит дорожки из робких поцелуев, двигаясь в том направлении, которое задаёт рука Саэ на затылке. Кадык взлетает под челюсть, и Саэ весь тает, когда Рин тягуче-медленно обводит языком ореолу, оттягивает твёрдый сосок зубами, с наслаждением причмокивает, переходя к другому. Поджарые ляжки зажимают тело вдоль и поперёк, и Рин прикрывает глаза, ныряя лицом к основанию шеи. Саэ комкает его волосы, влажно насапывает в ухо: — Быстрее. И показательно давит на лопатки, отрывисто двигая поясницей, чтобы задать нужный темп. Повторять дважды не нужно — Рин собирает испарину с шеи языком, тянет в себя запах геля для душа, натирая чувствительную головку так, как делает себе, и трётся пахом о чужое бедро, чтобы показать, что он испытывает к Саэ то же самое. Чтобы он знал, как сильно ему нравится. Чтобы он знал, что нет ничего лучше, чем находиться рядом. Хотя нет — лучше может быть когда кто-нибудь из них будет растягивать другого внутри, но об этом позже. Близость с Саэ разрывает на части и собирает заново. Перестраивает в слаженный механизм из надрывного дыхания, липких поцелуев на щеках и надёжно сжатых пальцев, перебирающих по его чувствительной плоти. Рину кажется, что Саэ, всецело раскрытый перед ним, беззащитен, как никогда прежде — он кончает резко, выдавая себя конвульсивной дрожью, густой спермой в ладони и удушающими объятиями. Сердце обрывается, оседая в размякших ногах Саэ. Он действительно обнимает Рина, чёрт возьми. Обнимает, пытаясь восстановить дыхание, стискивает шею предплечьями. Рин откидывает носом мокрые пряди и импульсивно целует его в горячий лоб, ласково обводя натёртую головку. Он искренне думает, что этого достаточно. Что касаться Саэ так — самое большее, на что можно рассчитывать сейчас. Но чужая ладонь особенно нежно скользит вниз по торсу, огибает тазовые кости, выдёргивает футболку из-за пояса, и всё. И сердце обрывается снова. — Тише, — предупреждает Саэ, подбиваясь под отвисшую челюсть. Но Рин не сдерживается — стонет в голос, роняя лоб на спрятанное под тканью плечо. Теперь никакие уловки не прокатят — мелькает ослепительной вспышкой на сетчатке. Не прокатит из-за того, что Рин прячет медную макушку в локте, прикусывает майку зубами, и оттягивает бёдра назад, хаотично вбиваясь в ладонь. — Саэ, — бормочет он, сгребая его волосы в охапку. Испачканная в белых мазках ладонь тащит его штаны ниже и голодно сминает мясистое бедро. Рин едва не всхлипывает от того, какое оно крепкое — в воображении сразу возникает стоп-кадр, где Саэ властно сдавливает ими голову, точно тисками, и не даёт отстраниться от своего члена. — Саэ, — стыдливо сжимается Рин. — Тш-ш-ш, — сдержанно выдыхает тот, притираясь ухом к щеке. — Тише. Трудно быть тихим, когда его рука такая прохладная. Такая мягкая и в то же время жёсткая. Саэ двигает ею так, будто уверен в своих действиях. Уверен настолько, что брови Рина надламываются, а голос становится громче. В Саэ нравится всё. Его голос. Его тело. Его запах. Но больше всего — губы. Рин не спрашивает разрешения на поцелуй — прижимается к ним исподтишка, зажмурившись, пробуя их шершавость и тепло. Он не шевелит ртом, не настаивает, но Саэ пыхает носом и, поколебавшись несколько секунд, приоткрывает рот в ответ. Жаркий клубок между бёдрами почти что лопается — Рин прихватывает верхнюю, проводит языком, оттягивает, и слышит тихий утробный смешок. — Это будет на твоей совести, — отклонившись назад, щурится Саэ. И начинает надрачивать так быстро, что Рин забывает дышать — прогибается к его руке, снова целует, уже и смелее, уже с улыбкой. Потому что Саэ до сих пор не понял — совести у него нет.