black and white

И Минхо, стоя на углу улицы ласкал сухой от холода ладонью грязную шёрстку какой-то бездомной кошки, нежно говорил с ней о сегодняшнем дне, погоде на завтра или о том, что не переносит салат с кинзой. Ему хотелось уткнуться в жёсткую пыльную шерсть носом, коснуться потрескавшимися губами влажного розового носа и забыть обо всём плохом. Будто пару лет назад в старшей школе одноклассник не разбил его любимые очки, которые Чан потом склеил остатками скотча и белыми пластырями. Будто лучший друг не уезжал в другую страну ненадолго (в конечном итоге навсегда), чтобы они потом обменивались письмами и ужасно тосковали друг по другу. Будто бы он не падал в пять лет с велосипеда и не разбивал себе подбородок и колени, и потом мама не мазала его с ног до головы зелёнкой, дуя на ранки и причитая что-то о неуклюжести Минхо. Будто в нелюбимом овощном рагу было больше пользы, чем в чизбургере. Будто Минхо никогда не переживал перед вступительными экзаменами для танцевальной академии, будто его ноги не ныли от многочасовых тренировок, будто суставы не выкручивались поздней ночью, будто мышцы не сводило судорогами. Будто его горькие слёзы в танцевальном зале не были своеобразной платой за то, где он сейчас. Будто бы он не лежал рядом со своей старенькой собакой по кличке Радость на полу, поглаживая золотистые завитки и глотая горечь вечного расставания. Будто рыбы, криво нарисованные на запотевшем окне отцовской машины, были самыми реальными. они плыли по нейтральному течению, может, рядом с аляской или японией, двигали своими прозрачными хвостами и пускали капли-пузыри по стеклу. Минхо казалось, что он тоже всё время двигался по нейтральной стороне, его никогда не сбивало в холодное или тёплое течение. Ему всегда казалось, что ему повезло, что жизнь, судьба, карма или что-то, что властно над человеком, дарит ему возможности и беды в равной степени. Быть одному — не горе, но и не спасение. Минхо приятно в этом одиночестве. И всё же… Иногда мысли о всяком давили. Когда Минхо слышал тихое мурлыканье облезлой уличной жительницы, когда её огромные жёлтые глаза смотрели прямо в его, когда мягкая лапа играючи задевала его ладонь, когда на небе собирались кучевые облака, а где-то за углом раздавался собачий лай, он точно знал, что не должен жаловаться. точно не этой уличной кошке. И когда он возился с ней в ванной комнате, усиленно натирая её спинку душистым шампунем, и когда смотрел, как она жадно ест из новой миски, чавкая и трескуче урча, он снова думал о том, как ему повезло. Теперь ему не так одиноко заваливаться в пустующую квартиру после работы. Он хотел бы построить себе гнездо или форт из одежды, стульев и одеял, как в детстве, забрать в своё укрытие кошку и забыться тягучим, долгим сном. Он хотел бы видеть красочные сны с красивыми пейзажами или фантастическими сюжетами, захватывающими историями или невероятными сценами. На деле он просто быстро засыпал в своём необъятном кресле, вымотанный несколькими групповыми занятиями с детьми и одним персональным с очень неприятной особой. Так он и лежал, в окружении брошенных вещей, книг, не выключенного торшера и неаккуратно расстеленных пледов. На коленях шумно посапывала кошка с розовым носом, её шёрстка пахла ромашкой и домашним теплом. Лёжа в кресле, Минхо видел замечательные сны: Чан усердно чинил его чёрные квадратные очки, орудуя скотчем и пластырями; чановы ямочки сияли ярче июльского солнца и начищенных мамой отцовских лакированных ботинок; рыбы на запотевшем окне переливались оттенками коралловых рифов и ярких водорослей, махая большими плавниками; джисон тоже радостно махал ему, но не плавником, а рукой; они встретились в аэропорту, у второго терминала; джисоновы объятья сквозь года были такими же родными и безопасными, его улыбка с дёснами ослепляла, а громкий хохот заражал окружающих вирусом счастья; мамины руки были целебными и сказочными, когда порхали вокруг разбитой коленки с позеленевшей ватной палочкой; прикосновение маминых губ было лучшим обезболивающим, как и её бережные слова; музыка плавно растекалась по стенам и полу просторного танцевального зала, пока Минхо растворялся в чувствах и нотах; Радость, ещё будучи щенком, носилась по изумрудной лужайке и звонко тявкала, раззадоривая остальных собак, бегала за своим хвостом, а потом, уставши, ложилась мордочкой в ноги и высовывала ярко-розовый влажный язык, улыбаясь. Ему снились тысячи снов. так много новых и старых воспоминаний, которые всегда будут вести его в правильном направлении. тысячи историй, которые позволят ему помнить, что прошлое, настоящее, будущее, вся его жизнь… Они не могут быть чёрно-белыми, сколько бы тёмных пятен не было в памяти. Белые полосы стали появляться чаще, когда в его жизни появился ещё один человек. Ладони у Сынмина большие, тёплые. Он водит ими между лопатками, баюкая Минхо запахом одеколона и размеренным дыханием. Уставший после работы Ким слишком мягкий и сговорчивый, он никогда не отказывает старшему. Именно поэтому Минхо придавливает его сверху всем своим телом, заключает в клетку из конечностей, чтобы молча обниматься и слушать стук дождевых капель по карнизу. — Скучал? — улыбаясь, спрашивает Сынмин. Минхо неопределённо мычит, но сдавливает младшего сильнее, что можно принять за ответ. Конечно, скучал, безумно. Первые дни отпуска тянулись бесконечной вереницей пасмурных пейзажей за окном и часами, проведёнными за просмотром глупых телевизионных программ. Выходить из дома лишний раз не хотелось, поэтому он пару раз выходил в магазин, чтобы купить зелёные яблоки и ванилин для пирога. После кропотливой работы на кухне он то и дело поглядывал на стрелку часов. Тик-так, тик-так. Размеренный шаг секунд, минут и часов. Почему же стрелка не может двигаться быстрее? Почему Сынмин не может возвращаться домой раньше положенного времени? Почему через расстояние нельзя почувствовать чужие прикосновения? Это очень расстраивало, даже злило. Минхо чувствовал себя сонной мухой, бессмысленно слоняющейся по пустой квартире. Иногда он пытался играть с Касуми, но кошка тоже не хотела активничать в такую погоду. Она сладко сопела на голубой лежанке, поэтому Минхо периодически подсаживался к ней и осторожно, чтобы не разбудить, гладил её серую спинку. Часы продолжали тихо стучать, сливаясь с уличным шумом и ароматом свежей выпечки. — Ты вкусно пахнешь, — бубнит Ли, зарываясь носом в любимую карамельную шею. — Я тоже сильно скучал, — голос Сынмина разливается сладостью, когда он перебирает пальцами рыжие волосы Минхо, — уже считаю дни до своего отпуска, чтобы уехать с тобой куда-нибудь далеко или забаррикадироваться в квартире, чтобы пересмотреть все сезоны доктора Хауса. Минхо тихо хихикает и клюёт куда-то в челюсть, потому что в их нынешнем положении не получается дотянуться до щеки. Пришлось бы перекладываться, тревожить размякшего Сынмина и тратить лишнюю энергию. — А знаешь, что ещё хочу делать в отпуске? — продолжает Сынмин. — Что же? — Минхо расплывается в улыбке и лениво приоткрывает один глаз. Ким недолго смотрит на него, а потом проделывает губами путь по заспанному лицу: начинает с ярко выраженных скул, переходит на острый и ровный нос, не забывает про любимую родинку на крыле, пробегает едва осязаемо по синякам под глазами, звонко и шутливо чмокает в лоб. Любовное путешествие заканчивается на ягодных губах с привкусом кислых яблок и сахарной пудры. — Кажется, я тебя понял, — смеётся совсем громко Минхо и отвечает на поцелуй с не меньшей нежностью. Он тоже нетерпеливо ждал отпуск Сынмина, чтобы они наконец могли просто бездельничать вместе часами на пролёт, выходить на ночные прогулки, попялиться, как и все сладкие парочки, на отражения огней в реке Хан, поесть уличные хотдоги или токпокки в лавке неподалёку. — Есть ещё какие-то предложения? — хитро спрашивает Сынмин, спуская ладони чуть ниже талии. За столько лет Минхо выучил все эти лукавые взгляды и игривые речи. Он однозначно использовал те же грязные приёмы, потому что, будем честны, с кем поведёшься… Или нет, не так. Они просто были идентичными в этом плане. Во многих вещах, если честно. Казалось, что они всегда жили вместе в своём комфортном пузыре, понимая друг друга, уступая друг другу, так ловко сочетаясь, не смотря на весомые различия. — Даже не знаю, — задумчиво протянул Минхо, играя с воротом сынминовой футболки, — массаж и ведёрко мороженого? Что думаешь? Сынмин прыскает с его наигранно невинного голоска и укладывает ладони ещё ниже, удобно устраивая их на мощных бёдрах. В любом случае, у них ещё много времени на продумывание отпускного расписания. — Однозначно, да, мне нужны сильные руки моего личного массажиста, — мурлычет старший, наслаждаясь тёплыми касаниями. Сынмин слишком слаб перед этим требовательным мужчиной, особенно после тяжёлого дня на работе. Просто нет сил сопротивляться, правда ведь? Именно поэтому он не может ему ни в чём отказывать. Не потому, что любит его слишком сильно, точно нет. Он просто боготворит Ли Минхо.