Искупление

Его друзей больше не существует. Заоблачного квинтета тоже. Ему сказали: это ваша новая жизнь, генерал. Цзин Юаня это не успокаивало; мысли были похожи одновременно и на стрелы Повелителя Небесной Дуги, и на лозы, что росли благодаря концентрированному упрямству Санктус Медикус и ее плодородной почве. Мятеж Пожирателя Лун закончился даже быстрее, чем начался. Никто, даже отныне бессмысленная Высшая матрица предвидения, не смог предугадать, когда он начнется. Он напомнил пожар в саду: горели клены, бамбук, кусты рододендрона. Или шторм, нахлынувший на древнее море: Облачные рыцари и лисий народ, видьядхара и маложивущие люди захлебнулись в нем достаточно быстро, чтобы не успеть понять, что вообще произошло. Справедливости ради, Цзин Юань не мог понять до сих пор. Но теперь он генерал - ему не до этого. Зачем терзать себя мыслями о причинах, если те погребены под завалами дворцов Комиссий, а последствия - вот они, на лицо; разбирайтесь с ними, генерал Лофу. Звание это жгло, будто пощечины наставницы или огонь мятежа, от которого пузырилась кожа у несчастных, не успевших убежать. Лофу Сяньчжоу пах горелым мясом и шерстью лисьего народа. Роговые чешуйки видьядхар тоже горели, но не пахли: даже при желании никто бы не почуял этого запаха смерти, конца очередного перерождения. Цзин Юань хранил воспоминания о том дне. Цзин Юань остался другом - для Пожирателя Лун. Никто, кроме старейшин видьядхар, не знал, где его держали, и не мог предположить, зачем. Ныне отношения между видьядхара и оставшимся Лофу были натянуты, как рыбий пузырь, переполненный кислородом. Старейшины не посчитали нужным известить новоиспеченного генерала, где они прятали Дань Фэна - боялись народного суда или его побега, Цзин Юань не знал. Зато его известили потом. Они пригласили генерала в Комиссию по алхимии, что пострадала больше остальных. Канцелярия по врачеванию была разрушена почти под основание и представляла собой руины, опутанные гнилыми водорослями, выброшенными из моря во время шторма. Аптекарский рынок, всегда кипевший, как суп в кастрюле, жизнью и пахший разномастными травами, залило кровью и другими телесными жидкостями, о происхождении которых не хотелось думать. Котлы, пузатые и медные, в которых хранились алхимические эликсиры, пустовали; некоторые также были разрушены - медные куски валялись на сваях. На Веранде эликсирных изделий его встретила молодая видьядхара: одна из выживших. Ожог на лице, похожий на вздувшуюся язву, умалял ее красоты и добавлял лет так двести. Она склонилась перед Цзин Юанем в фальшивом почтительном жесте, в остром ухе качнулась рубиновая сережка. - Старейшины уже ждут вас, генерал. Они избрали наказание для мятежника. Цзин Юань чувствовал себя несчастным мальчишкой, никак не генералом. Его вели вглубь дворика, серого от золы, пустого от огня: по дороге им попадались безжизненные ветви вишневого дерева. Он думал, что между старым другом и погибшей вишней разницы нет. *** Ему сказали: «вы станете наказанием для Пожирателя Лун». Цзин Юань смерил старейшин странным взглядом. Тогда они добавили: «вернее, ваше общее дитя». Наверное, ожидали от него покорнейшего послушания - вроде того, что всегда требовал от них сам Дань Фэн. Цзин Юань вскочил с места. Комната, куда его привели, располагалась на первом этаже дворца, окна здесь выходили на море и далекое Чешуйчатое ущелье, в этом было нечто издевательское. На Лофу стоял чистый, серый день, только море грязными волнами приносило запахи испорченных морепродуктов и разлагающейся синтетики. В комнате, служившей клубку полузмей-полуящериц переговорной и конференц-залом одновременно, густилась тьма - во тьме маслянисто блестели их вытянутые голодные зрачки. - Вы сошли с ума? - крикнул Цзин Юань. - Что это значит? Старейшина Шуньюан, престарелый видьядхара с оранжевыми рогами, уже переживший с три десятка воплощений, невозмутимо отпил зеленый чай из пиалы. Он настаивал свои чаи на воде из Чешуйчатого ущелья, а потому они выходили калорийнее любых сладостей. Цзин Юань дернул губой, не понимая, почему думал об этом. Мушка перед глазами. Мелочь. Отвлечься. Лицо побледнело от злости, став цветом эмалевой вазы для пионов. Он знал, что это значит. Не мог не знать: хитрости хладнокровных не было предела, как и прагматизма - но даже не думал, что старейшины опустятся до... подобного. - Сядьте, генерал, - Шуньюан неприятно прихлебнул чаем, - Совет старейшин решил, что это единственный шанс Дань Фэна искупить свой грех. Вы знаете, сколько видьядхара погибло во время восстания. Казнить Иньюэ Цзюня бессмысленно и даже милосердно. Изгнать, закрыв глаза на произошедшее, тем более. Жестокие слова почудились иголками. Наказание было настолько же отвратительным, насколько отвратительно было любое вмешательство в плоть и природу живых существ - а без «вмешательства» план старейшин обречен. Мужчины не носили детей. Бесплодные видьядхара - пустой резервуар; даже их семя было мертвым и блеклым, а женские особи не имели матки. Цзин Юань считал про себя - успокоиться это не помогало, но давало живительные секунды передышки, чтобы осознать. Один - сухие пальцы старейшин, тонкие и цепкие, держали пиалы и перья, которыми подписывали приговор. Два - старейшина Гуйин в северо-восточном углу стола, ее равнодушный взгляд пустых топазов. Дань Фэн считал ее почти матерью. Теперь она здесь. На «три» он услышал: - Приговор мятежнику уже подписан, вы не можете повлиять на него, генерал. Суд над Верховным старейшиной видьядхара может вершить только совет. Мы предлагаем вам оптимальные условия, удовлетворяющие обе стороны. Вместо казни, изгнания или бесконечного обременительного цикла рождение-смерть старейшины выбрали унижение, как плату за умерших сородичей. Ощущение было такое, словно измывались уже над ним: совершенно специально, без стеснения - примерно то же ощущали распластанные пред вивисекцией лягушки и рыбы. - Почему я должен участвовать в вашем... наказании? - голос вышел спокойным. Спокойнее, чем ожидали старейшины, судя по их лицам. Он вовремя вспомнил наставницу Цзинлю - и о том, что ящерицы не издеваются над генералами. Ему пристало самому отрывать им хвосты - по одному, друг за другом. Старейшина Гуйин кивнула, поймав его взгляд. Сложила тонкокостные сухие руки на груди: - Хороший вопрос. Дело в том, что подобная мера избрана советом не только в качестве наказания. Совет имеет планы на дитя, что родится от вашей... связи. Хотелось шикнуть, как кот на змею в хозяйском саду: «закрой рот, предательница» - или нечто похожее. «Предательница» продолжила: - Необходимо, чтобы дитя унаследовало лучшие качества обоих родителей. А так как Иньюэ Цзюнь, как выяснилось, лучших качеств совершенно лишен, совет крайне тщательно подошёл к вопросу выбора второго родителя. Цзин Юань сощурил глаза. Происходящее походило на гнилостный сон, ниспосланный Санктус Медикус: те были липкие, противные и затрагивали само естество жизни. Жизни, о которой говорили старейшины, еще не было. Существовала только в теории - в их головах и мерзких планах. - Только вы справитесь с этим, генерал. Сильнее, чем прогнать змею из сада, хотелось - «дайте мне увидеть моего... друга». Цзинлю учила его: не дружи ни с кем. Этот мир холоден, как воды океана, откуда породились видьядхара и другие хладнокровные; они не были близки к людям. Дружба - лишь суррогат силы. Цзин Юаню интересно, что бы сказала Цзинлю, окажись здесь - среди вытянутых чешуйчатых лиц совета. Он вспомнил. Цзинлю, как и Инсин, за границей жизни. Байхэн тоже - осветит Повелитель Дуги ее путь. Наставнице, желательно, нет - сквозь безумие Мары не видно ни стрел, ни милости Эонов. Цзин Юань хотел увидеть друга. Совсем скоро он его увидит, шанса отказаться не было. - Ритуал сегодня ночью, в этом дворце. Не опаздывайте. Жаль, что Цзин Юань не отправился следом за ними - Цзинлю, Инсином, Байхэн и другими трупами... *** Провожая его до ялика, все та же видьядхара с ожогом-язвой в пол лица сказала ему: готовьтесь. Цзин Юань представлял смутно, как к такому можно подготовиться - кроме водных процедур, конечно. Пугать друга немытым телом хотелось в последнюю очередь. Больше - он не придумал. Настраиваться даже не пробовал. Оставшийся день провел в Обители божественного предвидения, как и полагалось генералу, свитков много: от самых незначительных из Комиссии по балансу до извинений Верховной провидицы, дозволившей... это. Все слова искусственны. Теперь - какая разница? Огонь мятежа растворился, как переработанный полимер. Виновные почти наказаны, те, кому не повезло - почили навсегда. Дань Фэн ждет во дворце Комиссии по алхимии - непонятно чего. Кажется, даже сами старейшины до конца не были уверены в своих планах. Наследник. Дитя. «Совет имеет планы...» - Цзин Юань откровенно и честно старался не думать. Его звание генерала даже не перешагнуло отметку в пять дней, а от него уже требовали слишком многого. Он бы растворился - как огонь или полимер, но его ждут. Когда луна уже тускло блестела, как рыбий глаз, дохлый и наблюдающий, над морской гладью, его вновь вели сквозь коридоры и внутренние дворцовые дворики, сохранившие нетронутыми абрикосы и сливы, и пахшие сладко, будто гнилая плоть. Стены коридоров были расписаны фресками, изображающими видьядхар и лисиц. Те варили в своих котлах эликсиры бессмертия и резали талисманы и амулеты из костей и драгоценных камней. Цзин Юань думал об этом. А потом его ввели в комнату - на самом высоком этаже: как полагалось принцессам или драконам. В комнате пахло сандаловыми благовониями. Если бы Дань Фэн попробовал сбежать отсюда, пришлось бы прыгать, и без сломавшихся костей не обошлось бы, наверное, поэтому его держали тут. Удивительная способность видьядхара к регенерации и сращиванию костных обломков была бы бессильна. Генерал не хотел всматриваться в сандаловую полутьму. А когда, наконец, решился - пожалел об этом. Он ожидал увидеть цепи или, как минимум, кандалы из уникального сплава, блокирующего способности Верховного старейшины - обошлось без них. Дань Фэн, старый друг и боевой товарищ, сидел на футоне оттенка угля или безлунной ночи, вокруг были расставлены благовония на подставках в форме лотосов, футон укрывала тонкая простыня. Дань Фэн сидел, поджав одну из тонких ног под себя, и, судя по всему, медитировал. Проводница Цзин Юаня невидимо для него кивнула и исчезла за резной дверью: совет старейшин доверял генералу достаточно, чтобы не заставлять своих подчиненных смотреть на акт отвратительного преображения плоти. В горле стало пусто. Дань Фэн даже не дышал, но так только казалось. Когда Цзин Юань сделал первый - самый трудный - шаг ближе, он приоткрыл один глаз. Навеяло сравнение с луной - и рыбой. - Здравствуй, - коротко поздоровался Дань Фэн. На его уставшем лице скулы казались нереалистично острыми, как углы характерно сяньчжоуских крыш. Еще Цзин Юань вспомнил Санктус Медикус. Ее андрогинная фигура рождала мысли о бесполых существах - Пожиратель Лун был одним из них, в этот момент - уж точно. - Здравствуй, - ответил Цзин Юань и тут же смутился. Какая глупость... Он бы обнял его, Иньюэ Цзюня, как обнимал на протяжение сотни лет своего товарища по квинтету. Вода подчинялась ему, и Цзин Юань лишь немного завидовал. У него в распоряжении - холодная глефа, режущая чужую плоть, без нее он не бессилен, но явно не непобедим. У Дань Фэна же - в распоряжении половина всех миров. Вода - мать сущего. Дань Фэн тоже... почти мать. - Ты знаешь, зачем я здесь? Генерал, все еще не решаясь подойти ближе, будто Дань Фэн был источником Мары или другой мерзости, присел на колени перед футоном. Наполовину друг, наполовину мать тяжело вздохнул - слишком уж тяжело для молодого мужчины, которым он выглядел вот уже три века. - Знаю. У нас будет ребенок. Старейшины хотят этого. Цзин Юань облизал губы, от сандалового дыма становилось душно. - Как? Вместо ответа Дань Фэн выпрямился и взглянул на генерала сверху вниз. На его теле не было никакой одежды, кроме белой рубахи, чей подол висел ниже бедер. Некогда Иньюэ Цзюнь любил подчеркивать свою элегантность и иное, нежели у человекоподобных лисиц, происхождение - он носил голубые одежды, причудливые пояса, инкрустированные голубыми камнями и серебром, и выглядел не практичнее распускающегося в пруду лотоса. Но жизнь среди людей меняла его. Иногда он появлялся в более простых одеждах - и даже начал носить укороченную куртку, тем не менее, не выделявшуюся в его образе. Дань Фэн не терял элегантности видьядхара даже в боях, сейчас - подавно. Едва уловимым человеческим глазом движением он спустил с одного плеча рубаху, и та заскользила по телу вниз. Цзин Юань нахмурился. Книзу его пока плоского живота - там, где находился мочевой пузырь, а у женщин имелись матка и яичники - пульсировало... нечто. Сияло «нечто» желтоватым, цветом напоминавшим сукровицу или старый пергамент. Генерал в нерешительности коснулся, и «Нечто» под пальцами как будто ожило и испустило тепловую волну, вмиг опалившую кончики. Цзин Юань пригляделся. Узнал этот знак, в который складывались тонкие линии - как губы Верховного старейшины. По телу пронесся холод: вся кровь в нем мигом остыла. «Изобилие...» Сплетенные друг с другом колосья пшеницы. Символ жизни - и благословления Яоши. - Старейшины сказали, это поможет в зачатии, - Дань Фэн, заметив чужое замешательство, хотел то ли успокоить, то ли раскрыть все карты. Цзин Юань сжал его жемчужное бедро. Ярость грозилась выйти наружу. Он бы сорвался с места - безумный от Мары волк, что заразился условным рефлексом, и теперь неведомый покровитель щелкал его мозгом, как вздумается - но его остановили чужие руки. Дань Фэн покачал рогатой головой. Пальцы Цзин Юаня сами по себе, будто подчиненные чужой воле, заструились вверх, по упругой ледяной коже, остановились на тазовых косточках, выступавших из худого тела Дань Фэна, словно риф из воды. - Использование благословления Изобилия запрещено на флагманах Сяньчжоу, старейшины должны знать об этом, - сказал Цзин Юань. - Эта метка имеет другую природу Изобилия, нежели Мара. Чужие слова нисколько не успокаивали. Впрочем, Иньюэ Цзюнь был странно уверен в них, как и всегда. - Старейшины не прибегнут более к этому, когда мы исполним свой долг. Сказав это с грустной улыбкой-царапиной, Дань Фэн возложил большой палец на подбородок Цзин Юаня и вздернул наверх. Прошло-то, наверное, секунды две - этого хватило... Цзин Юань нашел себя целующим своего друга и товарища, что уже этой ночью понесет его ребенка. Его ребенок, первое и единственное дитя... Внутри этого тела - очерченно мужского, угловатого и острого, хотя резкий перекат талии заставлял задуматься о девушках, затянутых в корсет. Он вновь подумал о Яоши - об этой одержимости жизнью и андрогинной фигуре. Как и у Яоши на фресках, изображающих ее, у Дань Фэна были узкие бедра - женщины с такими умирали в страшных муках при родах. Тазы у них ломались легко, а из разорванного лона шла кровь. Дань Фэну это не грозило - загадочная и пластичная магия видьядхара не стала менять то, что было у него между ног, хотя очевидно могла бы. Стало немного проще, потому что алгоритм действий с членом - пусть и чужим - Цзин Юань знал лучше, чем с влагалищем, чтобы ничего не поранить и не порвать. Их первый поцелуй вышел склизким от слюны, но тихим, только шорох черной простыни на футоне позволял додумать отвратительное действо. Цзин Юань уложил его на лопатки и вылизал шею, будто это могло чем-то помочь - отвлечь, размягчить, расслабить: без разницы. Кости Дань Фэна - его рёбра, таз, локти и колени - кололись, но думалось Цзин Юаню о драгоценных камнях. Его кожа - тонкий, почти невидимый слой слюды. Его нутро - рубины и агаты, оно было готово растянуться и взрастить в себе новую жизнь, как взращивали на полях колосья. Цзин Юань перебирал в памяти, как стекляшки бус, все увиденные им однажды поля. Колосья на них, - когда скользнул пальцами между чужих ягодиц и обнаружил, что там мокро. Давно было готово принять его член. Растянутое отверстие встретило его без сопротивления, и генерал на пробу согнул один палец в фаланге - в ответ Дань Фэн запрокинул голову и странно задышал, как захлебывающийся водой несчастный. Даже соски у него были совсем мелкие, бледные - цветки камелии или пена теплого моря. Цзин Юань на пробу коснулся языком и почти сразу почувствовал, как головка небольшого изогнутого члена Дань Фэна уперлась ему в живот, испачкав одежды смазкой. Не помнил, как раздевался сам - и боялся даже взглянуть на раскрытого, как бутон, Верховного старейшину. Собственное естество требовало немедленного освобождения. - У нас будет ребенок, - шепотом повторил Дань Фэн, когда тяжесть тела генерала вернулась на него. Цзин Юань задушил зачаток порыва ответить - «у нас будет, Дань Фэн...», и вместо лишенных смысла сантиментов втиснулся членом между ягодиц, осквернил божественное, то, что выше него. Стало легче, когда он вспомнил: совет, старейшины, их облезлые рога и отвратительные планы, в которые его не посвятили. Клубок сплетенных хвостом ящериц возвращал с небес на землю. Дань Фэн под ним - весь белый, изогнутый, словно не было в его теле пары костей, как у кота или змеи - тоже жертва их планов. Их нерожденный ребенок - разменная монета. Но генерал обязательно что-нибудь придумает, если когти ящериц станут слишком остры. - Я буду заботиться о нем, - слова в тонкую шею Пожирателя Лун. Дань Фэн раздвигал пред ним бедра и гнулся в пояснице все сильнее по мере того, как член проникал в его чрево. Сандаловый дым лип к коже. Слюда и перламутр блестели каплями пота. Но все это - ничего. Перетерпеть можно, ведь у них обоих важная миссия - сотни видьядхара, павших в мятеже, вернулись не в Чешуйчатое ущелье, а под длань материнского океана. Невосполнимая утрата: это «наказание» - лишь капля в море. - Мы будем. Когда кто-либо из старейшин, пришедших поутру, нарушит их покой - семя Цзин Юаня уже будет зреть в тесной утробе. Они не сомневаются в этом. Изобилие забирало их товарищей - и рождало их дитя. ***