Искупление

Уже в своем возрасте Цзин Юань выше Верховного старейшины на стыдных три цуня, но канючить над ухом продолжал ребенком, оттащенным от карамельного дракона-танхуа. Его голос тепл и быстр, как падающая с крыш Лофу Сяньчжоу вода, по-мальчишески бодр, как шелест листвы. Все равно - Дань Фэн закрывает глаза устало. Ощущает себя вековым старцем. Его веки дрожат, зрачок бегает под кожей. Под пальцами прохладно - тонкое стекло. - Хватит этого ребячества, Цзин Юань, - говорит он, откладывая склянку с водой в угол стола, - Тренировки - неотъемлемый процесс обучения. Я не буду лгать, что ты болен, лишь потому, что ты ленишься. Цзин Юань непонятливо моргает раз, второй, барабаня костяшкой по дереву. Едва не сбрасывает буроватый сморщенный гербарий. В силах Верховного старейшины излечить опухоли, воспаления, переломы и даже рубцы на миокарде ладонями, но он действует по-старинке, прибегая к травам и горьким эликсирам. Он успокаивает себя: вдохи и выдохи с интервалом, контроль теплого, как кровь, Ян внутри. В большинстве случаев, правда, это тотальное и иллюзорное самовнушение, игнорирование - лучший выход. Дань Фэн перебирает ветви сливы длинными пальцами. Откладывает пригодные влево, старые и поломанные - вправо, с четкой гранью посередине. Цзин Юань вытягивает: - Но я правда болен. - Лень - не болезнь, - вздергивает бровь Дань Фэн. - Я могу доказать вам. Дань Фэн захлопывает тяжелый старый трактат по медицине. Перед этим вкладывает между страниц стебель ромашки. Думается - «мне стоило бы его прогнать», но он отмахивается от этого раньше, чем действительно прогоняет. Его голос в противовес спокоен и глубок, как Лунные глубины. Снисходительно-прохладно: - Докажи, - белый рукав с журавлем шелестит. Журавлиная шея раскрывается складками, когда старейшина протягивает руку. - И подай мне травы, раз уж тебе близко. На столе старейшины резные подставки из светлой и темной древесины с Фанху, голубовато-лиловые порошки, истолченные в темно-зеленую рассыпчатую крошку водоросли, обрезанные соцветия, мерные весы. Дань Фэн знает последовательность, предназначение, допустимые и смертельные дозы, выучил, как данность лекаря, а еще все симптомы отравления, между тем, он совершенно бессилен пред вопросом - «зачем ты приходишь сюда, Цзин Юань?» Не спросить не получается. Спросить, впрочем, тоже. Ученик Цзинлю так же неуловим, как ветер или другие мальчишки его сложного подросткового возраста. Или дело в самом старейшине. Его усталость, и статус, и голос, которым не удается ничего, кроме - «вы свободны» и отпевания облачных гимнов, когда требуют. Даже разговоры с советом холодны, как плотные чешуйки видьядхара, среди них есть те, кто застал его еще в яйце. Он решает не задумываться. Мол, их жизнь не для того. - Вот, например, вчера... - Цзин Юань, протягивает широкую ладонь: там плоды лонгана и корень пиона. - Вчера весь вечер у меня болела голова, будто Инсин молотом постарался, а еще чесался нос. Понимаете, старейшина? Вы, наверное, такого не знаете, но это ужас как неприятно... Дань Фэн неопределенно мычит, пачкая перчатки в шкурке лонгана. Она слезает тяжело, пластами, словно ошпаренная кожа с мышц. Плод внутри полупрозрачный и мясистый, словно... Он качает головой: - Неудивительно. Вчера ты разбил реторту с отваром магнолии, а ее сильный запах может вызывать сужение сосудов в мозге. Прошу, Цзин Юань... Тот взводит палец. - А позавчера... - Цзин Юань. - Дань Фэн поднимает на него глаза: остро и предупреждающе, правда надеясь, что это напомнит ему наставницу. Отравляющий эффект. - Я не настаиваю, чтобы ты ушел, но прошу, дай мне минуту тишины. Он добавляет, словно с трудом сглаживает углы своих фраз (туманная улыбка расползается на губах): - Мне надо сосредоточиться, чтобы не испортить лекарство. Мальчишка сдается ему без боя, с глухим звуком валится на стул. Прежде, чем коснуться корня пиона и стыдливо ободрать и его, Дань Фэн задумывается: он не его наставник, в конце концов, даже не мечник. А мальчишка Цзин Юань - и не мальчишка вовсе, если приглядеться. Собственные рога не достают и до глаз - бегло-ярких, прищуренных, каких-то полу-кошачьих, но это Дань Фэну кажется совсем странным, будто надышался магнолией он сам. Он плавно водит руками в воздухе, будто ощупывает пространство. Цзин Юань молчит. Проходит чуть больше, чем его просили - минуты две - тогда он заговаривает вновь, расправив уже по-мужски крепкий разлет плеч: - Если не хотите лгать, можете хотя бы придти посмотреть на тренировку. - Спасибо за приглашение, - Дань Фэн не поднимает голову. - Я подумаю. Его дергает от скрипа двери и шелеста занавесок с янтарными бусинками. Когда старейшина выпрямляется спустя вязкую секунду, на пороге стоит Цзинлю, сама Непостижимая зарница. Руки у нее скрещены, а хвост убран совсем по-другому, нежели обычно - так она часто убирает перед боем. И без того тонкие губы сжаты. Сквозняк колышет темно-синее, как галактика, платье. Дань Фэн вздыхает. - Крайне глупо с твоей стороны прятаться за спиной Верховного старейшины, - говорит она, повернувшись к Цзин Юаню. Кошачьего в нем прибавляется. Хотя Лофу уже веками не видел домашних кошек, Дань Фэн странно уверен, что именно так они выглядят, вздыбившись от угрозы в холке, кошачьего, то есть, «мальчишеского»: словно мать застала сына за глупо-эротическим романом. Цзин Юань бросает последний взгляд на старейшину. Тот невозмутим, словно статуя Юйбэ. Спасения не предвидится, он догадывается. Вздыхает и подхватывает глефу, оставленную у входа, она удобно ложится в выемку ладони. - Рад тебя видеть, Цзинлю. - говорит Дань Фэн, возвращаясь взглядом к столу, к корню пиона. Бурое с розовыми ростками - на светлом. - И спасибо за компанию, Цзин Юань. Когда дверь в длинные коридоры Комиссии по алхимии закрывается, он не видит ни кивка Непостижимой зарницы, ни излома губ ученика. Может, Цзин Юаню правда важно - Он и его присутствие, ведь в методах преподавания Цзинлю мало хорошего. Куда больше - остро-стального. Может, он все еще мальчишка, а широкие плечи и ладони воина обманывают их всех, как иллюзия искусного облачного гимна. Может, стоит придти. Может... Буро-розовое на светлом, Дань Фэн думает. Вот, что имеет значение. *** Поздно вечером он входит в нефритовую приемную залу для гостей. Вовсе не удивляется, когда посреди нефрита, золотых драконьих оттисков и скромно-мраморных колон сидит Цзин Юань. Пол вычищен настолько, что отражение мышиных волос слепит, Дань Фэн заведомо щурится. Рвется спросить: «как тренировка?» и «что ты здесь делаешь?», но ничего из этого не идет на язык, скатываясь обратно в алые гортань и легкие. Вместо этого тихо подходит: - Прошу прощения, - шелест одежд старейшины сопровождает каждый шаг: близко к звуку, когда вспархивает птица, - Совету мудрейших понадобилось срочное собрание. Я пропустил твой... бой. Он считает, что это подходящее слово: рядом с Цзинлю все тренировки оборачивались боями из крови, пота и адреналина, когда мышцы натянуты к струне, все шутки - язвительно-кислым подколам. Инсин устал перековывать ее мечи. Цзин Юань бледно улыбается, его губы сухи, немного кровавы - красный клен на снегу. Внутри у старейшины дергает. - Цзин Юань? - Мм? - голос тоже бледен и слаб - дрожащие пальцы и в своей природе тела людей. Дань Фэн трогает плечо. - Тебе нездоровится? В мыслях скользят, как перелистываемые страницы, диагнозы - друг за другом, четкая вереница. У человека перед ним напитанная потом и кровью одежда, солено-кислый запах, который не укрывается от развитого нюха видьядхара. Противно густеет слюной в горле. Иногда Дань Фэн проклинает этот дар, этот близкий к собачьему нюх. Иногда, сейчас - нет. - О, ничего такого, что стоило бы внимания Верховного старейшины, - слова тяжело выпадают из его рта, про себя Дань Фэн сравнивает с кровяными сгустками. - Я просто подумал, что могу себе это позволить... - Позволить что? - щупает плечо, концентрируясь на большом и указательном пальцах. - Придти к вам просто так. Или нельзя? Только больным? Дань Фэн выводит: мальчишка, ученик Цзинлю, издевается. Лимфоузел под мышкой воспален, плотен, как хорошо сбитая подушка или апельсин, но это не главное. Когда он давит ближе к соску, Цзин Юань заходится шипением, сквозь ткань и перчатку чувствуется - мокро. На нем темные одежды, в которых он обычно тренируется и которые не жалко испортить. Крови почти не видно, однако запах становится тошнотворным для Дань Фэна. - Ты ранен, - констатирует сам себе. - Откуда это? Неужели Цзинлю... - Она здесь ни при чем, - неожиданно по-взрослому возражает Цзин Юань. - Это старая рана, открывшаяся на тренировке. - Не слишком ли ты юн для старых ран? Цзин Юань порывается пожать плечами, но шипение, похожее на кашель, вновь сгибает его пополам, ломает хребет на два равных друг другу костистых отрезка. Дань Фэн стягивает с узких ладоней перчатки. Уже ледяные от Инь пальцы обласкивает теплом огня из магии-иллюзий, заключенного в резных бронзовых светильниках. Огонь исходит нервозным оранжеватым, как рога Шуньюана, словно предостерегает - «не будь глупцом, не позволяй себе подобного», голос - его же, скрипуче-несмазанный, будто дверные петли. Сейчас он глух. - Сними одежду, - командует старейшина. Поначалу Цзин Юань уводит глаза, потом - шуршит тканью снизу-вверх: пояс, рукава, свободная горловина, никогда не отбиравшая больше кислорода, чем позволено, потому что в бою ценен каждый глоток. У плеча Дань Фэн слышит сдавленный треск корочки из крови. К тому времени он, правда, уже отвернут - «обманка» приличия. Недолгая и бессмысленная, подмечают они оба, когда Дань Фэн разворачивается обратно. - Простите, что накинул вам сверхурочных... - мальчишка-уже-не-мальчишка мнется, но Дань Фэн смотрит мимо напряженного пресса и торчащих сосков; его тело сухое, какое должно быть у Облачного рыцаря. Мысль задуматься - «вдруг кто-нибудь войдет? Проситель? Мудрейший?» мелькает мимо уха, но канет в соленом запахе: пот и кровь. Мысль догнивает в ее скромноватой лужице. Дань Фэн хмурится, полупрозрачная темная пленка ложится ему на глаза. - Не переживай об этом. Пальцы касаются краев раны. Она раззявлена, как голодный рот, но не настолько, чтобы посреди темноты - белая кость. Наверное, это радует; подумать можно потом. Цзин Юань вздрагивает. Втягивает воздух сквозь зубы. Глубже Дань Фэн не лезет, ведь его магия острее и точнее, чем у простых целителей. Красноватое по краям бледнеет до оттенка розового, оттенка рыбьих кишков и разбавленного цветочного вина. - Потом ты расскажешь мне, откуда эта рана. - Как пожелаете, - отзывается Цзин Юань: он не дергается, словно магическое пламя, и Дань Фэн думает о золоте и платине, касаясь его. Под слоем золота и платины - настоящее живое человеческое мясо. Оно пронизано тонкими юркими венами, артериями, сухожилиями - все это остается на пальцах Дань Фэна. Красное на белом. Клен на снегу - кровь на его коже. Цзин Юань принимает все, что вливает в него старейшина, и эта мысль щекочет Дань Фэну небо, внизу живота - тоже. «Покорность». Это красиво. - Почти все. Ты молодец, Цзин Юань. Он заставляет края раны сходиться, будто разлученных возлюбленных, берега пруда и морские волны, позволяет себе улыбнуться уголком губы - не более, а сейчас кажется, что и это лишнее. Цзин Юань вздыхает, прикусив губу: - Спасибо вам... В сухом полумраке нефритовой залы румянец обоих больше холодит, чем согревает - и пусть. *** - Ты молодец, Цзин Юань... Верховному старейшине снится сон. Те же широкие ладони воина, ученика Цзинлю, Облачного рыцаря, но уже без фруктовых плодов и корений, тискают его бедра, обжигают - чуть ли не до волдырей. Ему жарко и липко, запавший живот содрогается в спазмах. Все усиливается в стократ, стоит Цзин Юаню надавить над безволосым алебастровым лобком. Член внутри движется, распирая стенки, и Дань Фэн подмахивает ему. Он вскидывает бедра, следом - жмурит глаза, потому что внутри - горячо, жарко до боли, как если бы он проглотил факел или само солнце, что выжгло ему стыд и дыру в плоти. За ухом стекает пот. Цзин Юань лижет ему шею, подбородок, высокую скулу, - напоследок кусает треугольный хрящик. Это красиво. Это приятно. Это отвратительно, как может быть отвратительно посягание на честь Верховного старейшины: тот стонет Цзин Юаню в взмокший мышиный висок. - Ты молодец. Ты молодец. Покорность струится под ним, над ним, словно ткани и бусы, расплавленные золото-платина, все это - его по праву. Дань Фэн готов напоминать миру вечность, что он - Верховный старейшина видьядхара. Ему не сопротивляются, не отказывают, разве что законченные идиоты. На таких он даже не смотрит. Ученик Цзинлю, юный рыцарь Цзин Юань смышлен молодым львом и им же прекрасен. Рык вибрирует у Дань Фэна в горле, когда Цзин Юань загоняет поглубже. Власть над львом по-легкому естественна. Дань Фэн не отвергает ее, потому что слишком дорога цена и интересно зрелище. - Спасибо вам, спасибо, спасибо, - Цзин Юань хрипит в ключицу, набирая одному ему понятный темп: Дань Фэн не протестует. Между бедер скользко, на губах блестит слюна - их обоих. Он не раздвигает ему ног, как испуганным проституткам, и не вжимает в простыню. Не позволяет большего, чем положено. Дань Фэн не благодарен. Так должно быть. Дань Фэн запрокидывает голову, расхлестывая длинные волосы всюду, и когда Цзин Юань кончает, скрещенными худыми лодыжками толкает его ближе, забирая то, что должен. То, что он позволил Цзин Юаню дать ему. А после проваливается в сон поглубже. ***