Лиса волка не обманет, волк лису не загрызёт

      Романтики говорят, что веснушки на коже, как россыпь утренних звёзд на заспанном небе, как редкие капли дождя на сером растрескавшемся асфальте, как облетевшие жухлые листья на последней зеленой траве. Словно своеобразный автограф затейницы природы, или тайное послание не ведомого людскому роду божества... Неповторимо. Завораживающе. Чудно.       Тянь смотрел на бледные рыжеватые вкрапления на светлых плечах Шаня и как ни пытался, не мог увидеть в них ничего подобного.       Звёзды? Ха! Скорее уж брызги осенней грязи на новеньких светлых джинсах. Или осевшая со временем пыль на задвинутой в дальний угол некогда любимой статуэтке. Так и хочется стереть.       Но сколько не проводи рукой, ни дави, ни скреби, они не то что не стираются, даже не размазываются, поганцы. Мелкие-мелкие. Его.       Он методичными движениями, аккуратно, чтобы не сделать больно, втирает подушечками пальцев обезболивающую мазь в начинающуюся наливаться синевой кожу и пытается их сосчитать. Зачем? Это его отвлекает.       От обнаженной сгорбленной спины почти вплотную к нему, большая часть ссадин которой уже обработана и услужливо запрятана под пластырь. От взъерошенного коротко стриженного затылка, взмокшего ближе к шее. От густеющего запаха пота, табачного дыма, кипящего масла и высохшей крови. От недовольного напряженного сопения и сглатываемой горько-соленой слюны. В тишине его квартиры даже взмах ресниц, как хлопок в ладони, а зубы у Шаня того и гляди заскрипят. Любое неосторожное движение и взбрыкнётся. А хуже кому? Вот-вот.       Грёбанный Тянь, со своей грёбанной помощью. Вечно суёт нос туда, куда не требуется, вечно появляется там, где не ждут. Сукин сын.       Шань ему ничего не должен. Он не просил за него вступаться, не просил вытаскивать из, уже давно ставшей для него обыденной, долговой передряги, защищать от очередных отморозков. Да их было трое, да силы не равны, ну тебе-то какое дело? Убить всё равно не убьют — деньги-то кто возвращать будет? — а пара синяков — пустое всё. Привык. Разберëтся. Его проблемы — его дело. Не лезь.       Но нет. Тянь выруливает из-за поворота, как чёрт из табакерки: внезапно и в самый неподходящий момент, как раз, когда один из этих уродов вдавливает Шаня в обшарпанную кирпичную стену, приподнимая за грудки, и, выдыхая просмаковавшийся через всё его нутро едкий дым дешёвых сигарет, говорит о том, что время-то тикает, а он ещё и половины им не вернул. Паскуда. Как будто ему в этот момент не достаточно паршиво было, нужно же судьбе ещё и зрителя подкинуть.       А Тянь стоит ровно, обманчиво расслабленно, непоколебимый и до безобразия уверенный в своих силах, гад. Глаза чуть прищурены, губы в оскал, а голос почти равнодушный, хрипит вибрируя.       — А что это вы тут делаете?       У Шаня даже рёбра зазудели, от прошелестевшего под кожей холодного испуга. Он не успевает и голову повернуть в его сторону, не то чтобы что-то выкрикнуть, как Тянь уже расправляется с одним и, уворачиваясь от размашистых, но грузных ударов второго, влетает со всей дури кулаком в нос третьему.       Тоже мне герой. Рыцарь, мать его, в сияющих доспехах.       Но тиски, комкающие его футболку, исчезают, спина отлипает от стены, а воздух снова поступает в лёгкие в полном объёме. Он реагирует мгновенно. Пинает куда-то в живот, нависавшего над ним пару секунд назад громилу, который закрывал в это время, капающей кровью, разбитый нос, подхватывает с земли свою сумку и цепляет за локоть подобравшегося к следующему раунду Тяня. Надо валить отсюда. Такие ребята как они с пустыми руками не ходят, а ждать пока кто-то из них вытащит припрятанный в кармане нож, поняв, что в честной драке выстоять не удастся, не особо-то есть желание.       Как потом Тяню удалось затащить его в свой дом, Шань не может понять до сих пор.       Он чувствует осторожное прикосновение грубых пальцев к своей спине, прохладу пощипывающей кожу мази, едва щекочущее дыхание где-то на загривке и не может понять собственной, совершенно не ясно с чего вдруг взявшейся... покладистости что ли? Он смыкает челюсть, того и гляди эмаль потрескается, пыхтит надуто, точно обиженный ребёнок, скручивает кулаки, натягивая по суставам сбитую кожу, но не дëргается, позволяя себя лечить. У него горят кончики ушей и он всеми силами пытается убедить себя, что это от злости, раздражения, от чего угодно, только не... нет.       А ты ведь ему всё-таки должен, Шань.       А ты ведь в душе чувствуешь себя обязанным.       И пусть лучше Шань откусит себе язык, чем сознается в этом, но в висках ошалелым пульсом стучит и разливается предательски яркой краской по лицу стыд и — будь оно трижды проклято — смущение.       Да чтоб тебя...       Тянь шуршит кармашком пластыря, извлекая тот из упаковки, и прилепляет точь-в-точь на ссадину, чтобы трение от одежды при движении не доставляли дискомфорта пораненной коже. Он разглаживает уголки, оглядывая свою работу, и думает, что разбить нос тому, кто приложил так его — его! — рыжика об стену, чересчур мало. Нужно было ещё и шею свернуть. Дважды. Ублюдок.       — Тридцать две. — Вдруг говорит Тянь, после почти получаса тишины между ними.       — Чего тридцать две? — Не ожидая, дергается Шань, тут же выныривая из своих размышлений.       — У тебя на левом плече ровно тридцать две веснушки. Я посчитал. Раз пять уже.       Шань только недоверчиво бросает в его сторону хмурый взгляд — дурак что ли? — и отворачиваясь, шипит, стараясь слишком быстро натянуть обратно снятую футболку. Дёргается, уходя от прикосновения, когда Тянь пытаясь помочь, начинает расправлять скатавшуюся по спине ткань. Я тебе, что сука, совсем беспомощный? Ладно вовремя язык прикусить успел, а то началось бы.       Шань бесится, и сам не может понять точно от чего именно. От того, что он опять облажался и опять перед этим самодовольным засранцем? От того, что он вновь вынужден был принять его помощь? Или от того, что морда его сейчас шибко спокойная ему до трясучки, ой как не нравится?       Это, это и ещё куча других причин, связанных как ни странно (если честно, давно уже нет) всегда и только с пресловутым, вечно блядь его, Хэ Тянем. Это как же нужно было сплоховать в прошлой жизни, чтобы ко всему прочему дерьму в этой, ещё и персональный дьявол в наказание добавился? Шань точно был кем-то проклят, это факт.       Он подбирает с пола, брошенную им ранее толстовку, и идёт в прихожую обуваться, не обращая никакого внимания на то, что Тянь поднялся и топает за ним следом.       — Может всё-таки на ужин останешься? — Он приваливается к стене плечом. — Правда, его нужно сначала приготовить...       Шань не реагирует. Старательно завязывает шнурки, правда слишком дёргано и с каким-то психом, от чего этот процесс занимает больше времени, чем следовало бы. Давай, давай поухмыляйся мне тут ещё. Нужно валить отсюда. Из этой квартиры, от этой огромной пустоты и безжизненной тишины. Ему не по себе здесь, неуютно, и если честно, даже немножечко жутко. Как в этой бетонной коробке вообще жить можно? Если бы не окно во всю стену, он бы решил, что они замурованы. Очень-очень глубоко под землёй, только там может быть так холодно даже летом в плюс тридцать с лишним.       А ещё они здесь абсолютно одни. Вдвоём в тускло освещенной комнате (за окном уже вечер, а единственный зажженный источник света — настольная лампа рядом с кроватью), куда никто не придёт, а значит никто им не помешает и не прервёт.       Шань понятия не имеет, в чём именно им должны помешать, но вся это ерунда вокруг, ему не нравится. Что за ерунда? Шань также понятия не имеет, он просто чувствует себя не в своей тарелке и хочет свалить, как можно быстрее и дальше, особенно, когда Тянь такой странный. Он вообще в последнее время очень странный...       Тянь смотрит. Всегда, везде, постоянно и только на него. Пристально, будто сканируя, и иногда, кажется, даже не моргая.       Шань ест, Тянь пялится; Шань тычет в телефон, Тянь пялится; Шань играет в баскетбол, Тянь пялится; Шань идёт, бежит, говорит, дышит, Тянь пялится, пялится и пялится. Где бы он ни был, чтобы не делал, он непрерывно чувствует на себе его взгляд и это уже не просто бесит, это доводит до какой-то нервической паранойи.       Нет, он об него, конечно, и раньше глаза ломал, было дело. Но по-другому. Не так часто (бестактно), не так пронзительно (бесстыдно), словно на костях клеймо выжигает, до мурашек просто, брр... И ладно, если бы он хоть как-то это комментировал: задирал, подкалывал, приставал; лез со всякими мелочами, игнорируя любое возможное понятие личного пространства, лип точно банный лист и жужжал над ухом вперившись в него во все глаза. Как раньше. К такому Шань уже привык, хрен с ним. Но Тянь молчит. И смотрит. И это уже не в какие ворота, здесь за версту неладным несёт.       Шаню нет бы развернуться, вскинуть подбородок, посмотреть так же прямо в ответ и в привычной своей манере рявкнуть: "Ну хули вылупился-то, а?". Но он не может. Не потому что трусит, а потому что не понимает этот взгляд. А брода не зная, в воду, как говорится...       На него по-разному смотрели: с раздражением, презрением, злобой; с равнодушием, жалостью и даже брезгливостью; бывало с заботой и пониманием, а бывало с опаской и недоверием. Этих взглядов было много и все их Шань давно выучил на зубок. Кроме этого. С подобным взглядом он сталкивается впервые.       Шань понятия не имеет, что он значит и ему это совсем не нравится, а то, что он непрерывно ощущает его на себе именно от Тяня, ему не нравится в двойной мере. Задница проблемы чует, зуб даю.       Когда он хватается за дверную ручку, поворачивая её вниз, дверь не поддаётся. Ни на первый раз, ни на второй. Шань дёргает сильнее, резче, слыша как клацают друг об друга металлические высококачественные движки, но дверь по-прежнему не собирается открываться. Какого... Он проделывает подобные манипуляции ещё несколько раз, начиная закипать (паниковать?) с новой силой, а потом замирает, слыша тихий (безобидный) смех чуть ли не у самого уха.       Тянь возникает у него за спиной практически вплотную и абсолютно бесшумно, точно старый полтергейст с многовековым опытом запугивания, упираясь одной рукой в дверь, а другую протягивая несколько повыше от, вцепившейся в ручку, руки самого Шаня.       — Верхний замок, малыш Мо... — Голос почему-то едва на грани шёпота, а ещё шелестит непривычной мягкостью и едва сдерживаемой слабой улыбкой. Так не похожий на тот, что он привык слышать.       Мелодичный щелчок, как сигнальная ракета, понимаешь: дерни сейчас и всё — путь свободен. Но Шань продолжает стоять, как вкопанный не шевелясь и в прямом смысле слова, перестав выпускать из лёгких воздух. Тонкие пальцы стискивают изогнутый отполированный металл так сильно, что это не позволяет, зашедшему в бешеном ритме сердцу, осесть на их кончиках взволнованным тремором, выдавая своего хозяина с потрохами. А то пропал бы.       Тянь слишком близко и руки вытянутые по обе стороны от него, словно зубья капкана: дëрнись не так и они сомкнутся поперёк груди в стальной непоколебимой хватке — хер ещё выберешься целиком.       То, как стоят они сейчас для кого-то вряд ли посчитается объятьем, а для Шаня это уже объятье и то, что может быть и ближе и теснее...       Ой, да как будто в первый раз что ли, ну? А то Тянь никогда на нём не вис, не цеплялся загребущими своими клешнями, закидывая как душе своей угодно то на плечи, то за шею, и тянул, тянул к себе, и лыбился ещё, как засранец последний, нёс всякую ересь, пока Шань шипел, распинаясь смачными эпитетами (нецензурными, но какими искренними, от всего его охренеть как огромного сердца) пытаясь то его от себя отцепить, то самому от него отцепиться. Так чего же?       Только вот Тянь не виснет, он стоит позади, как каменное изваяние твёрдо и не шевелясь, обтекая своим телом, каждым изгибом, тело Шаня и смотрит, смотрит. Снова. И у Шаня от этого взгляда, куда-то в затылок, под кожей точно смоченной в уксусе палкой бессовестно разворошили сто лет как слежавшийся муравейник — от макушки до пят пробирает. Сука.       А ещё он ведёт кончиком носа по коротким жёстким волосам, взъерошивая их, и делает глубокий медленный вдох. А потом такой же медленный выдох. И этот теплый поток его дыхания волной щекочет во всю пылающее ухо Шаня, заставляя того дернуться не ожидая немного назад, сокращая последние сантиметры между ними, буквально влипая в него целиком. Вот тут-то как холодной водой после разогретой сауны: Шань четко чувствует упирающийся ему в поясницу твёрдый...       — Блядь... — Наконец выдыхает он, резко спуская воздух, растягивая гласную моментально осипшим голосом.       Блядь, блядь, блядь, блядь, блядь... проносится в его голове со скоростью сошедшего с рельс локомотива и точно тумблер резко вдруг переключили он моментально приходит в себя, поворачивая дверную ручку вниз и вылетая из чужой квартиры вон, будто ошпаренный.       Тянь соображает не сразу: открывает неторопливо глаза (когда только успел их прикрыть?) и смотрит как входная дверь по инерции возвращаясь в исходное положение захлопывается с тихим щелчком. А спустя пару секунд заторможено опускает взгляд и, смотря на собственный выпирающий стояк, обреченно изрекает, весьма солидарное с Шанем:       — Блядь...