Однажды в Локотках

Сёмка беззаботно болтал ногами, сидя на продавленной крыше амбара, с наслаждением впивался зубами в гигантский ломоть хлеба, щедро смазанный сливочным маслом. Жмурился, прикусывая это добро куском жирного сала, заедая вареной в мундирах картошкой. Время от времени прикладывался к крынке с парным молоком, которую на рассвете тихонько притащила сердобольная баба Лена — на самом деле, вполне еще молодая, крепкая и очень строгая тетка, непонятно почему питающая некую слабость к воспитанникам Богдана. Или вполне понятную, если так рассудить. Из недр амбара раздавался зычный храп, от которого монументальная крыша дрожала. Несмотря на отсутствие печки, внутри было довольно тепло. Моментами — даже жарко. Семён потянулся и с наслаждением отпил огромный глоток молока, еще не успевшего нагреться на проснувшемся солнце — неожиданно жарком для февраля в последние дни. Застонал в голос от наслаждения и сразу же рассмеялся — немного неловко. Растрепал пятерней отросшие волосы — Димка все грозился поймать в сарае и насильно постричь. Пускай попробует, что уж. Хихикнул, представив, как брат гоняется за ним по всем Локоткам, сигая через канавы с мутной водой, зловонные мусорные груды и монолитные глыбы мерзлой земли вперемешку со снегом и льдом, невысокие кривые заборы. То еще зрелище было бы. Или, зная Димона, — обязательно будет. Почесал зудящую все сильнее шею. Баба Лена, когда Сёмка выкарабкался из стога сена, стряхнув с себя все Димкины руки-ноги — клешни, посматривала за воротник мятой (ну как корова жевала) рубахи как-то странно, с хитринкой. Все советовала от аллергии, превратившей младшего Калашникова в подобие леопарда, примочки из ромашки с крапивой. Грозилась сама приложить. Кстати, после гулянки в ее кабаке на Новый год, затянувшейся почти до Рождества, помогли же. Как-то часто они стали у бабы Лены гостить, почти что здесь прописались... Сёмка вытащил из волос пригоршню жесткой соломы, разулыбался, как мелкий дурак. Баба Лена, конечно, как нарисовалась в сарае, эту его эйфорию заприметила, сразу. Потрепала любимчика по голове. И, оставив снедь на кривобоком бревне, выскользнула наружу почти незаметно, бросив только через плечо что-то неразборчивое про завтрак или обед. Погрозила пальцем, строго наказав "не жрать самогон до обеда". Сёмка, очарованный игрой света под потолком амбара, даже не пытался расслышать, о чем там она. Пробрался сразу на крышу и принялся за обе щеки наворачивать угощение. — Хорошо, когда ты довольный. Это кажется правильным. Правда, ты здесь почти всегда только такой, — умиротворенно проскрипело над ухом, когда баба Лена ушла от амбара не меньше, чем на пятьсот метров. Семен покорно угукнул и сел ровней. — Привет, Сдобыш. А я все гадал, появишься в этот раз или нет, — дыхание вырывалось изо рта облачками рваного пара. Маленький человечек, Калашникову-младшему он не достал бы и до пояса, стащил лапти и вытянулся рядом. Ухватил из упаковки печенье — ванильное, не с клубникой. Сёма толкнул в его сторону еще несколько пачек с самой разной начинкой. Отогнутый кусок жести немилосердно впился в бок. — Спасибо, Семён. Ты настоящий человечище, — проговорил домовик, надув важно щеки, но тут же продолжил потрошить угощенье. — Я, кстати, скучал. Жаль, вы с Дмитрием редко сюда к нам приезжаете. — Дела всякие, — неловко отозвался Семён. — Да и не дело это, сидеть на месте, сложа руки, когда вокруг такое творится. Кикиморы мутят, вот на неделе опять парень пропал. Слышал, может? Леха Горбатый. А леший в лесу путников путает, в чащобы заводит. Оттаял из-под наста, что ли, не рано? Мы с Димоном должны разобраться. — А ты уже забыл уговор, который заключил с младшим народом? — вкрадчиво спросил Сдобыш и сразу насупился укоризненно. Кажется, у него даже посерело лицо. Сёмка застыл. — ... вас никто не трогает с братом, но и вы отказываетесь от охоты. Так гласит документ. Ты сам свою подпись поставил. Без какого-либо принуждения. Помнишь? В висках заломило. Еще бы он не подписал. Если Димона тогда водяницы как раз утащили в пучину. Семён извел бы каждую пупырчатую тварь, со свету сжил этих сучек, но в первую очередь хотел вернуть брата. Назад — невредимым. — Димка все равно мне не верит, — осторожно откликнулся Сёма. Память о путешествии в подводный мир Калашникову заботливо стерли. — Будет целее, — огрызнулся незваный. Как пес клацнул пастью. — Ты злой, — укорил Сёмка очень по-детски. Прозвучало, конечно, очень тупо и жалко. Но Сдобыш виновато втянул голову в плечи и, оправдываясь, залопотал, попутно ковыряя желтым ногтем деревянную балку. — Не обессудь. Я — твой друг. Вспомни, Сёма, кто всегда был на твоей стороне. Кто тебя предупредил про козни Бориса? Кто раскрыл глаза на историю с нехорошими травками Кости? Я всегда тебе помогал... — Как будто я сам насквозь этих гадов не видел, — уязвлено дернулся Сёма. — Дело в том... Лестница, ведущая из амбара на крышу, заскрипела натужно. Секунда, и удалось разглядеть хмурое заспанное лицо с красной полосой на щеке. Глаза — зеленые, как мурава, метали не молнии, обещали настоящую майскую бурю. Такую, когда кровли играючи с крепких изб срывает и деревья, как щепки, ломает, закидывает, веселясь, на другой край деревни и телеги, и трактора. Сдобыш, тихонько кряхтя, бочком протиснулся к краю крыши и резво скатился по ржавому водостоку вниз. Прямиком в бочку с талой водой — ночь была теплой, и схватиться коркой та не успела. Плюхнулся гулко. Сёмка злорадно понадеялся, что домовик тут же в этой жиже и околеет. Хотя на солнцепеке уже припекало, все равно еще даже и весна не пришла. А климат в Локотках всегда был довольно суровым. Димка, оценив обстановку, ринулся к брату. Обхватил крепко сзади, пристроил подбородок на плече, опустил веки и, выдохнув, заворчал: — Снова удрал от меня? — Просто смотрел, как солнце встает. Между прочим, очень красиво. Весна почти что пришла. Хорошо-о-о-о. А еще тут завтрак. Баба Лена с вечера оставила корзинку с едой. И поутру свежего молока притащила. Будешь? — Молока? Небось с огурцами и квашеной капустой? — фыркнул Димон, уже хватаясь за пластиковые контейнеры с нехитрой снедью. — О, сало! Горчичка? Ух, кайф! Картошечка... А котлеты? — Не скатерть тут тебе самобранка. Дома будут котлеты. — А кто-то едет домой? — озадачился Дима. — Я думал, сперва проверим то болото за поворотом к Сосновке. Кстати, оно вообще зимой замерзало? Аномалия снова. Сём, мы же решили. Не нравится мне, что пацаны про те места говорят. — Да ладно тебе, — Семён сразу напрягся. — Почему они все забывают? Все, кто плутал в той стороне. Так не бывает, — гнул Димон свою линию, исподлобья разглядывая упирающегося брата. Сёмка почти было согласился. Почти. Но в голове настойчиво застучало: "Ты хочешь, чтобы и Дмитрий забыл?" Забыл еще кусок своей жизни. Или больше, чем просто кусок. Потому что Сдобыш звучал — как угроза. — Дим, а там внизу еще бутыль самогона. Попробуем? Я вчера под шумок уволок. Какой-то особенный — на кедровых орешках. Димон с сомнением покосился на паиньку-брата. Сёмка утащил самогон? А тракторы по небу над Локотками еще клиньями не летают? Но Сёма потянул его вниз. Брат был такой близкий и теплый, что Димка машинально полез следом за ним, как во сне. Как крыса под дудочку крысолова в той глупой сказке... С середины лестницы по очереди рухнули вниз — в скирду душистого, пахнущего солнцем и близким летом, сушеными яблоками сена. Чудом руки-ноги не переломали и не зашибли друг друга. Неожиданно слаженно переплелись, совпадая, что две части одного предмета, орудия. Как молот, например, с наковальней. Пестик — со ступкой. Перед глазами закружилось, поплыло. Димон же, кажется, пока даже не пил самогон... В губы ткнулось мягкое — сладкое и родное. Он потянулся навстречу, дурея. Кажется, он умирал. Где-то там, за высокими стенами старого гнилого сарая, топали, толкались и гулко вздыхали. Димка не слышал вообще ничего, как и его младший брат. — ... я же сказал, что улажу. Нет повода для беспокойства, как и малейшей угрозы. На этой локации чисто, мы можем продолжать, — докладывал куда-то в кулак маленький, серый, как тень, человечек, с огромными ушами, свисающими ниже острых, кажущихся изломанными, плеч. В кулаке его серебристо-сизые молнии гудели, искрили. Вокруг амбара еще несколько минут дрожала, вибрировала, сияла инеем и снегом земля. Мгновение, и мечущиеся тени взвились ввысь, к огромной, жёлтой и плоской, как чья-то рожа, Луне, — серым дымом. Поплыли над близким лесом. На опушке поодаль горько замычала корова.