Однажды в Локотках

Дверца со стороны водительского сиденья жалобно скрипнула, когда Димон, запрыгнув в салон, прикрыл ее за собой. Семён поморщился от звука, при котором у него сводило все зубы. Он тысячу и один раз просил брата смазать треклятые петли. Но Димка, как это с ним бывало в самых неожиданных случаях, уперся, что называется, рогом и пошел в принципиальный отказ. "Чтобы я — мою Ласточку — каким-то маслом дешевым? Ну нет уж. К тому же она так скрипела всегда. Ты помнишь ту зиму — нас папка в Сосновку возил на каток? Тебе было восемь?.. Считай это приветом из детства, из тех давних времен", — отнекивался жарко Димон. Сёмка, вскинув руки, сдавался. Потому что напоминать брату про трескучие морозы, которые стояли тогда по всей необъятной Сибири — все равно бесполезно. В тот страшный декабрь и последовавший за ним еще более жуткий январь не только дверцы старенькой Волги (рискнул бы Семён сейчас ее _т а к_ вслух назвать, ох и огреб бы...) скрипели. Трещали деревья, заборы вдоль главной межпоселковой дороги, да и сами промерзающие дома. Обледеневшие птицы падали в заснеженном поле, замерзая насмерть прямо в полете. Шутка ли — столбик термометра до минус 50 опустился. Чудо, что они не схватили пневмонию тогда. Правда, Сёмка быстро устал и замерз, начал хныкать. Отец предпочел укрыться с детьми в тепле ближайшего кабака... Там и заночевали, у доброй хозяйки. — Порядок, — разулыбался Димон, поворачивая ключ в замке зажигания и не обращая никакого внимания на скрип. — Залил полные баки. К утру вырулим к Чуйском тракту. Ну, может, к полудню. Еще пара деньков, и встречай Калашниковых, Новосибирск! Ума не приложу, на кой ляд тебе, Сёма, сдалась та мудреная книга из универа. Быть не может, чтобы ее до сих пор не слили в инет, но раз надо... Сёмка, на ходу сочинивший про супер важную для его заочного обучения книгу после нескольких тревожащих инцидентов, лишь бы увезти брата хотя бы на время подальше от Локотков, Сосновки и проклятого амбара бабы Лены, ссутулился, делая вид, что завис в телефоне. Дернул неловко костлявым плечом. Волга как раз вошла в крутой поворот, еле вписалась. Димка в восхищении выматерился сквозь зубы. То ли восторгался собственным мастерством, то ли (что вероятнее), ловкостью ненаглядной Малышки. Провернул колесико старенькой, рассыпающейся магнитолы, ловя радио — последние 500 километров из-за нависающих сверху устрашающих гор сигнал вообще не ловил. Поэтому обходились то подборкой Димки на его замотанных синей изолентой кассетах, то его же немузыкальным пением (в детстве медведь уши знатно ему оттоптал). Все потуги Сёмы хотя бы попробовать подсунуть брату свой сборник встречали каменную морду Калашникова-старшего, напоминающую невозмутимый бетон. И неизменное: "Помни Сёма, водитель — заказывает музыку..." "... а пассажир — захлопывает свою хлеборезку...", — заканчивал младший понуро и, злясь, отворачивался в окно. Они ехали по незнакомым местам, и пейзаж... Интриговал, если честно, поэтому злиться долго не получалось никак. Впрочем, всю его жизнь — не получалось. На одной сельской заправке местный дедок азиатской наружности, обдавая братьев непередаваемыми ароматами крепкой настойки, которой, должно быть, напробовался с друзьями вчера, ну или, как вариант, прошлой ночью, поведал им целый сериал небылиц... Наверное, как раз из-за настойки рассказывал им в красках про чупакабру, утащившую год назад его друга, про Снежного человека, спускающегося с самой высокой горы, и раз в десять лет утаскивающего с собой красивейших женщин ближайших аулов. Сейчас Сёма, честное слово, был очень рад, что бесконечные "Я убью тебя, лодочник", "А как бы мне жизнь подлинней чуть прожить, как бы кайф растянуть?", "...Я на цыпочках, как вор, пробираюсь, чуть дыша...", — наконец-то заткнулись! Трое суток! Трое суток! Любому терпению наступит конец! Сёмка помнил, несмотря на достаточно широкие и разносторонние музыкальные вкусы (попробуй совместить на одной кассете "Агату Кристи" с Максим!), шансон Димон все-таки скорей не любил. Поэтому Сёмка передернулся, когда из колонок полилось, нет, не полилось, — просочилось (и как он успел забыть, какой, блин, сегодня день?!) опостылевшее: "Я календарь переверну, и снова третье сентября. На фото я твое взгляну, и снова третье сентября..." Скривившись, точно сожрал целиком незрелый лимон, младший Калашников попробовал быстро сменить станцию. Ойкнул, когда ощутимо поручил по рукам. Уставился возмущенно на Диму. Тот — морда все еще кирпичом — деловито приподнял одну бровь и дернул плечом. Мол, ну а нет, что такого? Нормально... — Эй, ты чего? Рехнулся? Или не успел протрезветь? — буркнул Сёмка с обидой. Димка, пихнув брата плечом, рассмеялся. — Ты ничего не понимаешь, малой. Сегодня по всей стране костры рябин горят, сегодня все переворачивают календарь и немножечко сходят с ума, — улыбнулся он как-то очень щемяще и неожиданно погладил Сёму по острой коленке. Тот задохнулся. — Дима, я... Дим... Ну... капец... — Выдохни, мелочь. Не спал же совсем прошлую ночь, — Димон хохотнул, сжимая крепче колено. — Давай, отдохни. Я разбужу, как на дороге попадется что-то приличней матрасов в двухквартирном доме с клопами, поспишь, как цивилизованный человек. Сёмен насмешливо фыркнул, но послушно откинулся на сиденье, максимально устраивая в тесном пространстве перед тем свои длинные ноги-ходули. Дорога, кажется, стала хуже. Волга подпрыгивала на каждой кочке, ухабе, у водителя и пассажира все время клацали зубы. Сёмка, законопослушно примотанный прочно к сиденью ремнем, хотел было спросить у Димона, пристегнулся ли тот, но язык почему-то стал слишком тяжелым, пространство скручивалось и уплывало... — .. но пришел сам собой… Третье сентября — день прощанья, День, когда горят костры рябин. Как костры горят обещанья, — надрывалась все сильней магнитола. Сёма даже хотел попросить брата сделать потише, но уже очень крепко заснул. — В день, когда — не один, не один, — вдохновенно мурлыкал Димка, не попадая ни в одну ноту. Впрочем, это, Семёну, кажется, уже снилось. "Но почему, но почему Расстаться все же нам пришлось?.." — задавался горьким вопросом динамик. — Дебил потому что, — отвечал ему веско Димон, осторожно косясь на спящего брата.