Дороги назад больше нет

Будто бы больше не страшно потерять. Что не досказано Нам стало не зачем знать. Будто бы наши слёзы высохли, Руки развязаны, Нам больше некого ждать. passmurny — Утонем

      Крик чаек и мерные удары волн о пирс успокаивают раздраженную нервную систему, вводят в состояние транса: так хорошо, спокойно, тихо. Освальд сидит на краю, свесив ноги над черными водами, и смотрит куда-то за горизонт, будто силится увидеть что-то важное для себя. Только черные тучи полностью затянули небо — за горизонтом разве что кромешная темнота. Неприятный холодный воздух, сгибающий деревья, должен пронизывать до костей человека без верхней одежды, но мужчина слабо чувствует его дуновения. Пиджак не согревает его холодное и слегка дрожащее тело. Освальд задумчиво переводит взгляд на тёмные грязные воды под своими ногами. Один шаг — он снова пойдет ко дну.       Эту реку загрязняют близлежащие заводы, люди сбрасывают сюда всякий хлам, которым им больше не нужен. Освальду кажется что он слышит крики тех, кто оставил на дне реки свои жизни. Привязанные к огромным кускам бетона самостоятельно всплыть не могут. Где-то там должно быть тело Освальда, возможно его съели рыбки — хоть какая-то радость для обитателей этого ада. Мужчина тяжело вздыхает, запрокидывает голову, но в небе все также пусто: звезд нет, глубокая ночь ведет свои игры. Мужчина слышит бульканье воды в лёгких и не понимает зачем он в этом мире, почему даже после смерти не может успокоиться. Возможно, потому что он чувствует себя обязанным узнать, всё ли здесь хорошо. Хоть он и не шибко в это верит. В Готэме, как всегда, все плохо, и мертвый король Готэма уже ничего не изменит. Из пулевого ранения ритмичными толчками вытекает кровь. Она пачкает дорогую рубашку, сливается со струями воды и стекает по пирсу вниз, в грязную реку. Тёмно-синий цвет загрязненных вод приобретает красные оттенки, а запах нефти перебивается стойким запахом железа. Всё кажется слишком нереальным, чтобы быть правдой, но Освальд не может проснуться.

Ему не дают второго шанса.

      Освальд выдыхает сквозь зубы, хмурится, невольно жмуря глаза. Нужно что-то сделать хотя бы сейчас, пока есть эта возможность. Мужчина снимает с себя пиджак — тот покрыт водорослями, непонятной липкой жижей и запах настолько мерзкий, что будь Пингвин живым, то обязательно бы с отвращением его откинул. Только теперь это не имеет значения, ни запах, ни внешний вид. Освальд не идиот. Он уже никогда не сможет сменить пиджак, снять с него водоросли или почистить. Мужчина не может сдержать тихого стона: рана кровоточит непрерывно, в такт биению сердца, если бы у Освальда еще был пульс. Пингвин прижимает ладонь к открытой ране. Кровь течёт сквозь пальцы, и рука вскоре становится темнобурой, кровь не останавливается, и мужчина не знает что с этим делать. На глазах блестят невыплаканные слезы, кажется, Освальд никогда не закончит рыдать, настолько много в нём невысказанной боли и отчаяния. Рана не закрывается, пусть мужчина и пытается посильнее зажать ее рукой, пуля чувствуется где-то у позвоночника: маленький круглый свинец, которая причиняет столько страданий.

Если бы он мог изменить ход истории, но время замерзает угловатыми льдинами. Жизнь играет не на стороне короля.

      Освальд не понимает зачем он здесь, почему вернулся на пирс. Мама рассказывала ему про любящего бога и про загробную жизнь, но мужчина ни во что не верил. Положиться он мог только на себя, и куда его это привело? Религия не конек Освальда, но выбирая между бесцельному расхаживанию по пирсу и котлом в аду мужчина выберет ад. Ему ничего больше не светит. На земле ни единой газеты, полезно будет узнать хотя бы дату. Освальда, что удивительно, до болезненной скованности в груди волнует лишь одно — его хоть помнят? Он понимает что его никто не искал, но оставить частицу себя в сердце близких людей хотелось. Освальд чувствует удушающую боль, оглядываясь по сторонам темного и неприветливого пирса: он не видит родителей или погибших близких. Он не понимает что должно произойти, чтобы они снова встретились. Мужчина провел слишком мало времени с родным отцом, а смерть матери отдается виной где-то в покрытом илом мозгу. Возможно, родители оказались слишком хорошими для этого мира и сумели найти покой после смерти, а Освальд — нет. Хотя это закономерно, его родители любили друг друга, жили ради семьи и любили своего нерадивого сына. Пингвин же злобное, жестокое существо, прогнившее насквозь и настолько двуликое, что не отличает ложь от правды. Было бы странно если бы его просто так отпустили. Освальд не заслуживает прощения, он всего лишь мелкий мусор на пути вселенной. Ее не волнуют такие мелочи как чьи-то побитые души.       Мир отказывается от него, но не может отпустить: держит за горло, давит на позвоночник холодными мерзкими пальцами. На сердце висит тяжёлый груз вины непонятного генеза — смешалось все: вина, горечь, страх. Наверняка вода в лёгких играет не последнюю роль и потому ему так сложно переживать уродливую гамму чувств. Освальд так и не может заставить себя подняться, смотрит то в реку, то вдаль, силясь что-то увидеть за черным горизонтом. Он ждет рассвета, будто появится солнце, и мужчина пропадёт с первыми лучами. Только горячая звезда над Готэмом практически никогда не светит: бесконечные чёрные тучи, клубы заводного дыма отравляют воздух и оставляют после себя серые тусклые разводы. Если солнце все-таки существует, то оно чёрное и гнилое, такое же как и жители этого города. Пингвин чувствует потребность куда-то идти, в груди все тянет от нетерпения. Возможно, он найдет свое успокоение в необычной прогулке. Теперь он не часть города, а лишь тень на грязных плесневелых стенах. Он не понимает куда ему нужно, но внутри все кричит — пора идти. Ему хочется проверить всё ли в порядке с городом, сколько прошло времени и все ли хорошо с близкими. Только кто ему близок? Освальд замирает спиной к пирсу. Он хочет увидеть Джима, то пусть и редкостный придурок, но их жизни сильно переплетены. Хочет посмотреть как там Виктор, наемник много сил вкладывал в выполнение заданий, с ним весело, спокойно и, что удивительно, надежно. Освальд делает пару шагов и останавливается, по спине течет холодная вода и дрожь по позвоночнику. На задворках сознания бьётся болезненная мысль об Эдварде. Освальд не понимает, хочет ли он видеть Нигму после такого, возможно ли простить его.

Неужели я позволю своей гордости взять надо мной власть?

      Освальд с трудом делает еще пару шагов, идти до невозможности тяжело. С него бесконечными потоками течёт вода, на плечах водоросли, сползающие по белой рубашке вниз, падают на бетон и растворяются в тенях. Мужчина не может их снять самостоятельно, они прирастают, вода в легких не дает вздохнуть полной грудью. Теперь это его костюм, который невозможно снять. После смерти он заслуживает такого отношения и внешности, под стать жалкому Освальду, который проиграл в битве за любимого человека. Этот факт бьётся где-то в горле, скручивается в тугую петлю: хочется рыдать, кричать и биться в истерике, бить стены и кинуться обратно в реку. У Освальда нет сил даже идти, но первые десять метров всегда самые сложные, он привык. Одежда тяжёлая, тело грузное от количества воды, переполняющей изнутри, каждый орган наполнен грязными речными водами. Пингвин выдыхает сквозь зубы, чтобы не издавать звуков за которые станет стыдно, и невольно усмехается. Он настоящая большая птица, только плавать так и не научился. Возможно это бы спасло ему жизнь, только теперь нет смысла перемалывать одну и ту же мысль — но мужчина будет жалеть об упущенных возможностях пока не исчезнет.

***

      Улицы Готэма, как и всегда, мрачные, грязные, фонари горят через одного. Освальда видят только вороны, огромные чёрные птицы с блестящим взглядом, смотрящие на него пустыми глазами. Мужчина идёт по знакомым улицам, прихрамывая и слегка протягивая ее: трости ему явно здесь не найти. Ему, что удивительно, не больно, больше сломанная конечность не отдаёт в позвоночник, только хромота никуда не девается. Вечное напоминание об ошибках, от которых невозможно избавиться даже после смерти. Это забавный фактор: даже после смерти воспоминания не могут исчезнуть, наполняют его разбухший от воды мозг. Пингвин невольно улыбается, только улыбка нервная, усталая и немного печальная.       Редко встречаемые люди проходят мимо, никто не задевает его ни плечом, ни боком, ни ногой — они обтекают его словно косяк рыб акулу. Освальда нет, он не существует: бесплотный фантом, который вынужден бродить по городу пустой тенью. Освальд не видит других призраков, мёртвых друзей, родных, хоть кого-то. Он вертит головой в надежде, что знакомые лица встретятся, но нет: грязные подворотни и огромные крысы. Мужчина чувствует острое одиночество под мертвым сердцем. Он не понимает, куда идёт — в голове сплошной туман от огромного количества мыслей, — пока не выходит на до боли знакомый перекрёсток — полицейский участок. Пингвин замирает нерешительно, мнётся, а потом — с болью и облегчением — понимает, что никто его не заметит. Орёт сирена, незнакомые ребята разбегаются по машинам, видимо новый вызов: ограбление, мошенничество, массовые убийства. Освальда поначалу напряжен, вдруг бросятся к нему, опять обвинят в проблемах, но тут же расслабляется: это его уже не касается. Он может наконец рассмотреть поцарапанные и местами помятые машины, полицейских с уставшими и злыми лицами, потрепанный жизнью участок с поблекшей вывеской. Стоило раньше выделить денег на обновление, может тогда отношение к Освальду было бы помягче. Хорошие идеи приходят после смерти.       Мужчина заходит в участок через открытые двери: слишком душно в помещении с таким количеством полицейских. Всё выглядит как обычно, ничего не меняется: беготня, горы бумаг на столах и под стульями, загнанные люди с бешенными от усталости и злости глазами. Где-то на верхней площадке слышен громогласный голос Гордона. Освальд не может вспомнить как его зовут, как бы память не напрягается. Впрочем, уже нет смысла, он его редко по имени звал, а последние годы жизни только по фамилии. Пингвин не может позвать детектива, но все еще сохраняется возможность подняться. Освальд идёт между столов, стараясь никого не задеть и ничего не сбросить, и поднимается по лестнице. Там его встречает распахнутая дверь кабинета и заваленные папками стулья. Гордон мечется, ворчит под нос и ругается с кем-то по телефону: прислушиваться мужчина не стал. Освальд стоит в проёме и надеется, что детектив хотя бы чьё-то присутствие в кабинете заметит — только Гордон ничего не чувствует, да он всегда был глухим и слепым к окружающему миру. Пингвин же чувствует горькую тоску и неожиданный прилив легкой нежности. Он пытался быть хорошим другом, отличным союзником и надеждой опорой, детектив этого не ценил. Вернуть бы все обратно, Пингвин с удовольствием переиграет свои отношения с Гордоном, не станет приглашать его в свой клуб, не поможет в делах и не станет приглашать в постель. Освальд окидывает кабинет взглядом и натыкается на папку под стулом с ярко-красной надписью «Пингвин». Если бы сердце могло биться, оно бы зашлось в бешеном темпе. Мужчина наклоняется, чтобы подобрать папку, но не делает этого — заметят. Интересно что он вообще может касаться предметов и двигать их. Освальд никогда не верил в мистику, но теперь вынужденно верит. Дело удаётся слегка вытащить из-под стула, открыть, полистать, стоя на коленях, заливая деревянный пол кровью и грязной речной водой. Папка полностью покрыта слоем пыли, сколько же она там лежит? Пингвин проводит аналогию со своим телом. То в реке, где-то на дне или его давно вынесло на берег, а документы валяются под стулом, никому не нужные и забытые. Ни тело, ни личное дело никто не ищет. В личном деле никакой новой информации, будто бы жизнь резко кончилась не смертью, будто он просто исчез из Готэма. Никакой пометки о смерти, о делах, в которых Освальд принимал участие, ни-че-го. Его дело даже не закрыли для приличия, не убрали на полку в архив, как делают с личными делами тех кто уже умер. Навряд ли Гордон помнит об этой папке, Освальд с удовольствием утащил бы дело и выкинул бы к телу, в реку, все равно никто не заметит. Пингвин встаёт с колен, невольно касается раны в животе: кровь не останавливается. Теперь рана его проклятие, его боль на все оставшееся время, которое ему выделяет вселенная. Освальд делает пару шагов к Гордону, окровавленные дрожащие пальцы касаются плеча детектива — тот склоняется над столом и разглядывает бумаги — и только тогда Гордон дёргается, ошалело оглядывается за спину. Никого нет, только ветер за окнами и беспрерывные звонки телефонов на первом этаже. Освальд оказывается сбоку, чтобы снова коснуться плеча, сжать его покрепче, оставляя кровавые разводы на пиджаке и пронизывающий холод — Жаль что мы так и не подружились, Гордон. — мужчина рвано выдыхает, когда детектив быстро уходит из кабинета, — печально, что ты даже не удосужился убрать мое дело. Вспоминай меня хоть иногда, хорошо? Я не хочу пропадать как тысячи других твоих безликих знакомых. — Освальд говорит это самому себе и пустому кабинету, до Гордона эти слова никогда не дойдут. Судя по личному делу, которое так никто и не поднимает, существование мужчины уже никому не интересно. Освальд чувствует то же, что и после смерти Муни: глубокое разочарование и страх. Марию несправедливо забыли, убрали в дальний ящик, но мужчина поднимал её в памяти других своими разговорами и рассказами о ней.

О нем некому вспоминать.

      Пингвин спускается на первый этаж, ещё пару минут смотрит на беготню полицейских и только потом выходит на улицу. Небо становится чуточку светлее, чёрные тучи приобретают темно — серый оттенок. Дождь, похоже, будет через пару часов или на следующий день, воздух слишком душащий. У Освальда еще есть целая ночь на нечто особенное. Может, потому Пингвин никуда не исчез: ему дается уникальная возможность успокоить свою душу, узнать что с ними все в порядке. Посмотреть на тех, с кем он, так или иначе, был близок при жизни. Мужчина не знает, каким чутьём ему удаётся безошибочно плестись по знакомым темным улицам, ведь раньше путался, плевался и ругался до последнего: вечно забредал в тупики. Он направляется к невысоким домам — Пингвин снимал там квартиру для Виктора, и пусть наёмник чаще всего проживал в особняке, квартира всегда оставалась за ним и, видимо, всё ещё его. Освальд думает о том, что в квартире точно должен быть календарь. Хочется узнать дату и наконец понять сколько его не существует в мире. Газет нигде не видно, — но это не главная причина по которой он поднимается на шестой этаж, прямо под крышу.       Дверь закрыта, но мужчина прикрывает глаза, сосредоточивается и оказывается в просторной прихожей — новая способность в новом обличии. У светлых стен красивыми рядами — по размеру, — стоит разномастное оружие, большую часть которого Освальд не знает ни внешне, ни по названию. На кухне слышится шум воды и тихое урчание практически неслышное, но вполне разбираются слова немецкой песни: Виктор заваривает себе чай. У него странные предпочтения, о которых он не распространяется, к примеру, целый ритуал заваривания каких-то заграничных листовых чаев. Освальд в них не разбирается, да и не пытался разобраться, но вкус у каждой марки разный, и наёмник иногда угощал его, если Пингвин заставал за этим занятием, но подобное было слишком редким. Виктор, словно крыса, ныкался по углам, чтобы его не застали за ритуальным завариванием и тихим пением. Сейчас же Освальд может смотреть на удивительно спокойного и чуточку счастливого наемника. По кухне разливается аромат шоколада и немного — дерева. Мужчина уверен, что это нарциссовый улун. Освальд пил его пару раз, и даже без добавок это очень вкусный чай. Жаль что уже никогда больше он его не попробует, а Виктор не будет стоять над душой с абсолютно отсутствующим видом и отпускать глупые шуточки. Им обоим было неловко сидеть за одним столом, но по душевным редким разговорам Освальд скучает.       Пингвин бросает взгляд на календарь, сиротливо ютящийся в углу кухни, и губы невольно дрожат от негодования. С момента его смерти прошло всего три недели с хвостиком — утром будет ровно четыре. Никто его не искал, возможно, и не пытались. Быстро забыли и выкинули на помойку как неликвид. Чайник неприятным свистом разрезает тишину, и Освальд на автомате идёт к плите. Его опережает Виктор, ловко подхватывая и заполняя специальный чайничек для заварки кипятком. Пингвину хочется что-то сказать, но слова застревают в горле. Его всё равно не услышат и это самое страшное, что с ним случается за всю жизнь. Его не слышат и не слышали никогда. Раньше была возможность докричаться, обратить на себя внимание, бить посуду, орать, плакать, теперь же у ветра больше возможностей быть услышанным в этом мире чем у Освальда. По щекам текут неприятные солёные слезы. Если бы мужчина мог захлебнуться речными водами второй раз, то это точно бы произошло в этой маленькой необжитой квартире.

Горечь утраты ужасней отравленных вод.

      Усилившийся запах шоколада и дерева и тихий звон ложки приводит Пингвина в чувства. Виктор уже уселся на диван, весь такой расслабленный, без вечно прямой спины и бесстрастного лица. Наемник медленно пьёт чай, а глаза его неумолимо закрываются. Видимо он очень устал, скорее всего последние дни выдались слишком напряжёнными. Жаль что Освальд не знает что произошло. Он в таких ситуациях всегда давал Зсасзу выходной, но Пингвин теперь не хозяин этого города — лишь остаточная тень, которую мир не успел стереть.       Наёмник отставляет чашку подальше от края стола, сползает по дивану, укладывается, положив голову на подлокотник дивана, и так замирает. Виктор засыпает в любой позиции когда появляется возможность просто отдохнуть, даже если до кровати всего несколько метров. Он как большая кошка: каждый импульс энергии следует экономить. Освальд подходит ближе к столу — Виктора обдает непривычным для квартиры холодом — и отодвигает чашку подальше от рук убийцы, практически на середину стола, после поднимает плед, валяющийся рядом с диваном, осторожно накидывает на Виктора. Своеобразный жест заботы к человеку, который много раз, пусть и за деньги, вытаскивал Пингвина из передряг. С Зсасзом он был в безопасности, можно было прилечь поспать и не бояться ножа в груди.       Освальд не может удержаться, проводит пальцами по плечу Виктора. Наемник тут же вскидывает голову, направляет пистолет в лицо Освальда — в голую стену. Он остро чувствует касания холодных пальцев, но никого на кухне нет. Передвинутая чашка ни о чем ему не говорит — остатки короткого сна не сходят с лица. Виктор ложится обратно, натягивая плед на плечи, и сворачивается. Пингвин смотрит на него с каким-то несчастным выражением лица: нежность, смешанная с болезненностью. Мужчина врет, когда говорит самому себе что ни к кому из живых не привязан. Освальд всё ещё нуждается в тех, кто не может ничего ему дать, чье присутствие рядом физически невозможно. Список тех, кто ему нужен, опасно велик. Освальд возвращается к двери, выключает на кухне свет — наемник даже не дергается. Последние слова исчезают в туманном сознании Виктора — Надеюсь, ты будешь в порядке, мой неугомонный киллер.

***

      Он должен возвращаться на пристань. Ему кажется, что с рассветом все должно измениться, да и сердце не разрывается о ком-то еще. Остается лишь один человек, которого Освальд очень хочет увидеть в последний раз. Ноги несут его в незнакомый квартал, где ему ни разу не приходилось бывать. Слишком незаметный, тихий, практически нет ограблений и убийств, так что полиция здесь не появляется. Злодеи здесь не остаются: холодно, маленькие квартирки, даже наёмники предпочитают другие районы, кто остается — не самые удачливые. Пингвину кажется что знает эту дорогу, пусть ничего знакомого нет. Он проходит мимо мерзко-синих домов, замирает перед деревянной дверью с давно потрескавшейся краской. Заставить себя зайти сложно, он мнется, хочет развернуться и уйти, но не может ни того, ни другого. Под ногами снова лужа из речной воды и собственной крови. На каждый вздох она толчками выходит из глубокой раны. Мужчина зажимает ее в надежде, что хоть в этот раз кровь остановится. У него ничего не болит, но вид кровавой рубашки и черной от крови ладони приводит в тихий ужас и безмолвное отчаяние. Хочется отмотать время назад, будто бы его ещё можно спасти, остановить Эдварда, не дать ему выстрелить. Мужчина все-таки заходит в грязный подъезд — будь он жив ни за что бы не переступил порог мерзкого жилища, — и, ведомый непонятными ему силами, поднимается на пару пролетов выше. Снова запертая дверь, сквозь которую он легко просачивается.

В иллюзию спасения верить нельзя — будет больно.

      На полу в прихожей небольшой квартиры валяются элементы одежды зелёного цвета, черные вопросительные знаки одним своим видом делают невыносимо больно. Освальд снова задыхается, захлёбывается водами реки. Мужчина знает, кому принадлежит гардероб — да и как он может забыть, если лично участвовал в подборе дизайна знаков вопроса, — и на одной силе воли заставляет себя зайти в комнату. На небольшой кровати, сжавшись в комок, спит Эдвард. Он беспокойно дышит, на щеках остались солёные разводы от слез, пальцы судорожно сжимают рубашку насыщенного фиолетового цвета. Это цвет Пингвина.       Освальд с трудом улыбается, на глазах снова слезы, сдерживать глухие рыдания невозможно, да и смысл, если его никто не услышит. В комнате стойкий запах пингвиньих духов: коньяк, корица, мята. Эдвард часто делал комплименты такому интересному сочетанию, говорил, что Освальд пахнет корицей и это так мило. Почувствовать духи можно не всегда, только находишься очень близко к человеку. Когда Эдвард целовал его шею, духи казались особенно яркими. Нигма считал, что никто не может воспринимать его как злобного босса с такими сладкими духами, что хочется целовать, а не падать перед Кобблпотом на колени от ужаса. Только Пингвина воспринимали именно так, как ему нужно было: он долгие годы добивался признания. Мужчина был таким милым и мягким только для одного человека. Освальд хотел быть для Эдварда тем избранным, в чье плечо можно уткнуться и просто поспать на его коленях, забывая о кошмарах внешнего мира. У них всё было так хорошо, что Освальд верил в их сказку. Только сказка оказывается с кошмарным душераздирающим концом.       Освальд перебарывает желание сбежать и подходит совсем близко к кровати: Эдвард ежится от холода, еще сильнее поджимает ноги к телу. Мужчина присаживается на край кровати, касается ладони Эдварда, поглаживает по сжатым на рубашке пальцам. У Пингвина холодные руки мертвеца, у Нигмы — горячие и живые, легко ощутить биение пульса. Освальд не понимает что же пошло не так. Если бы Эдвард его послушал, если бы Загадочник смог помешать яростному выпаду второй личности — они были бы вместе. Они ведь так счастливы, жили душа в душу, так почему жизнь Освальда оборвалась настолько ничтожно, будто бездомная собака? Ответа никто не сможет дать.       Эдвард ворочается, тихо стонет, прячет ладонь под рубашку Освальда: прикосновения тени слишком холодные. Пингвин дергается с кровати, боится скандала, и тут же истерично смеется — если Эдвард делит голову с Загадочником, то это абсолютно не гарант умения говорить с мертвыми. Освальд не может уйти сейчас, подождёт хотя бы чуть-чуть, пока Эдвард не успокоится. Он осторожно ложится рядом, разглядывает слегка осунувшееся и измученное лицо бывшего партнёра. Кровать становится мокрой от воды и крови, но знает об этом только Освальд, Эдвард не может ни почувствовать запах крови, ни услышать шум речной воды, ни дотронуться до Освальда. Мужчина невольно усмехается: с его любовью к веществам будет неудивительно, если Эдвард все-таки сможет общаться с призраками, но не сейчас и только не с Освальдом. Он хочет оставить всё как есть, стать для него лишь тревожным воспоминанием, ужасной ошибкой.       Мужчина придвигается немного ближе, касается лбом лба Нигмы и замирает, пытается согреться его дыханием. Понимает, что чем дольше он здесь, тем сложнее будет уйти. Освальд опирается на локти, целует в щеку, оставляя легкое покраснение на нежной коже. Эдвард его не поймет, но это неважно — Всё хорошо, я не злюсь, правда. Ты хороший человек, просто запутался. — Освальд нежно улыбается, не может удержаться от еще одного поцелуя, теперь в переносицу. — Мы ещё встретимся. Береги себя, ладно? Обещаю, когда ты уйдёшь из этого мира, я тебя встречу и возьму за руку, как тогда, помнишь? Как ты взял меня за руку, помогая встать с кровати. — голос его дрожит, Освальд не хочет плакать, — Ты был моей опорой, Эдди. Когда мы вновь встретимся, опорой буду я. Дыхание Эдварда снова рваное, а слезы медленно стекают по щекам на подушку. Он слышит, пусть и не понимает кто это говорит, его галлюцинация, вторая личность или все-таки настоящий Освальд. Пингвин прижимается к его плечу, сотрясаясь в рыданиях. Когда Эдвард проснётся, он будет один. Пустота навсегда заполнит его сердце. Освальд хочет оставить там частичку себя прежде чем он уйдет.       Пингвин не может отказать себе в маленькой слабости. Ложится обратно, поглаживает по плечу и щеке Эдварда, пока тот не успокаивается. Его дыхание становится ровнее, а слезы больше не бегут по красным от раздражения щекам. Освальду пора уходить, как бы больно ему не было. Напоследок целует Эдварда в лоб, прежде чем исчезнуть из его квартиры. Освальд надеется, что Нигма его не забудет, не выкинет из памяти и навсегда сохранит его в своем сердце, хотя бы оставит там немного места. Больше в городе находиться смысла нет. Освальд стоит у двери Эдварда ещё немного, прежде чем окончательно покинуть его.

Эдвард облачится в траур по отношениям, которые разрушил сам.

***

      Шаг за шагом к пристани, где смерть забрала жизнь великого человека, которого забыли сразу же, не планируя даже искать. Лучше не думать об этом, иначе слезы не получится остановить. Мужчине дорога кажется вечностью, особенно пешком, но перемещения в пространстве играют свою роль: вскоре он стоит на пристани. Присаживается там, где его застрелил Эдвард. Кажется в бетон въелась его алая кровь, оставляя после себя лишь незаметные пятна. Снова свешивает ноги вниз. Интересно, если он сейчас прыгнет — опять умрёт? Будет ли ему также больно, как тогда? Когда лёгкие заполнялись водой, а он мог только смотреть на солнечный свет под толщей воды. Ему было очень страшно. Боль от выстрела в тот момент была несравнима с душевной. Пуля в живот от дорогого человека — ужаснейший на свете исход их совместной истории. Освальд запрокидывает голову: небо становится все светлее, и темные грозные облака приобретают легкий розоватый оттенок. Мужчина слышит стук каблуков по бетону, в воздухе еле уловимый аромат фруктов и немного солёного моря. Освальд не может повернуть голову, не хочет — боится столкнуться с прошлым, — и смотрит на небо, после опускает взгляд на реку. Он ждет, пока в отражении не появляется женщина. Муни садится рядом молча, и эта тишина говорит больше обычных слов. Мужчина окидывает её мягким взглядом с легкой улыбкой, он все-таки соскучился. Только внешний вид оставляет желать лучшего и напоминает что живых на этом пирсе нет: крови много, она течёт по одежде, пачкает красивые тонкие руки. Освальд не хочет этого видеть, но прекрасно понимает: это их совместная реальность, от которой никуда не деться. Он разрывает тишину первым — Мария? — Пингвин никогда не звал её по имени, просто не доводилось, да и субординацию никто не отменял. Сейчас уже все равно на условные правила этикета. Разве мёртвым не положены хоть какие-то привилегии, к примеру, стать близкими после смерти, снять с себя броню и позволить другому приблизиться без страха быть преданным. Муни отвечает лёгкой улыбкой, позволяет себе посмотреть на Освальда и лёгким движением руки снимает с его рубашки бурую водоросль — Флора здесь не блещет притягательностью. — водоросль летит в реку, по глади разбредаются ленивые круги. Освальд скоро вновь покроется зеленью, а вода так и будет литься с него, но на короткий миг он чувствует себя человеком. Мужчина чувствует поглаживания по шее, как тогда в клубе, и губы его дрожат — Почему мы здесь? Я не хочу уходить, но ведь и остаться не выйдет, верно? — мысли здравые, но дрожащий голос и слезы в глазах делают опасного Пингвина маленьким птенцом. Теперь есть кому его укрыть, жаль что пару лет назад, когда все пошло не так, с ним никого не было. Муни поднимает руку выше, поглаживает его по мокрым и липким от воды волосам, тянет к себе. Освальд беспрекословно ложится головой на её бёдра. Духи заполняют его лёгкие, смешиваются с тошнотворно мерзкой водой, и это становится последней каплей. Освальд рыдает, шепчет сбивчиво про то, как же он ошибался, как ему не везло с людьми и как же он скучал по Фиш. Женщина рассеянно поглаживает его по голове, рукам, выражает так свою поддержку. Ей сложно подобрать слова, да и зачем что-то говорить в такой момент, только все испортит язвительным комментарием.       Освальд говорит беспрерывно, и поток слов кажется бессвязным, но Муни его понимает. Она чувствует его боль, знает горький вкус предательства, понимает тотальное одиночество и дикое желание близости к людям, которым плевать. Остаётся только смириться с тем что произошло. Муни уже пережила этот момент, рядом никого не было, как и у Освальда. Они похожи, что не удивительно: личность мужчины сформирована на уроках наставницы. У Пингвина есть поддержка хотя бы сейчас, и он может опереться, ему не страшно рассказать о своих провалах. Теперь нет смысла удерживать боевую позицию. Фиш поглаживает пальцами чёрные волосы, потом скользит чуть ниже, гладит щеку, чувствует холодные слезы. Освальд накрывает её ладонь своей, слегка сжимает — Почему так получилось? Я не верю в жизнь после смерти, но мы так никуда и не ушли. Сможем ли мы упокоиться? — задаёт он вопросы, на которые и ответа то нет. Фиш глубоко вздыхает. Её взгляд направлен на воду: кровь Освальда и её собственная смешиваются, стекают вниз по бетонному обрыву.       Мужчина успокаивается на её коленях, уставший от собственной истерики, и больше не дрожит. Муни осторожно сжимает его ладонь. Время войны прошло, не стоит наносить другому вред и бить в больные места язвительными комментариями, следует зализать открытые раны и идти дальше. Фиш не знает куда, но чувствует: с рассветом им придётся покинуть город. Она знает, что Пингвин ощущает то же самое, но пока не может поверить, что город отказался от него. Муни кладёт вторую руку на живот Освальда зажимая рану ладонью. Пингвин невольно вздрагивает, но расслабляется: её руки очень тёплые, почти как живые. Она умерла не на дне реки. Фиш решает нарушить молчание без ответа на заданные вопросы: — Я наблюдала за тобой с момента своей смерти. — она невольно горбится, весь её вид тут же наполняется усталостью, — Видела как ты убиваешься по этому тощему судмедэксперту, как Гордон обращается с тобой, как ты выбивал себе место под солнцем. Я видела, как тебя застрелили. — она замолкает. Освальд под её руками вовсе не напряжён. Он тянет ладонь женщины со своей раны, чтобы поцеловать её костяшки, тонкое запястье, пачкая губы собственной кровью. На руке Марии остаются влажные холодные следы. Муни лишь улыбается в ответ. Пингвин прижимается к ладони щекой, прикрывает глаза. Ему очень хорошо и спокойно, тепло. Тихо шепчет: — Спасибо, что присматривала за мной. — конечно, ему стыдно за свои истерики, за свои ошибки, за долгие монологи и стенания, особенно когда они касались самой Фиш. Эта женщина достойна лучшего, она должна была уехать из города и прожить достойную жизнь, но вот они здесь: мёртвые, уставшие, брошенные и забытые. Пингвин решает сесть, но только для того, чтобы уткнуться в плечо Муни и прошептать — Мне так тебя не хватало, Мария. Даже после того предательства, даже когда я попытался тебя убить. Я хотел чтобы ты была рядом. У меня не было лучше наставника чем ты, и я благодарен за все уроки. Фиш не знает, что на это ответить, но обнимает Освальда за плечи, касается его рубашки губами, оставляя смазанный след своей помады, ее не смущает влага. Пингвин прижимается к вороту её кофты, вдыхает такой родной запах фруктов, не может сдержать дрожь в теле. Он не видит, как пачкает своей кровью её одежду и как её кровь остаётся на его белой рубашке. Пара минут в молчании, прежде чем женщина решает заговорить, — Я тоже скучала, Оззи. Хоть ты тот ещё проныра и пару раз прилично меня подставил, а ещё практически убил, но с тобой хорошо проводить время. Я рада, что всё сложилось в наших отношениях именно так. Спасибо, что не выкинул меня с пирса. — она тихо смеется, мужчина осторожно целует её в открытое плечо и улыбается в ответ, пока Муни гладит его волосы и прижимает к себе. Фиш продолжает говорить — Я бы ничего не переиграла. Только жаль что не получилось избавить тебя от этого придурка. С удовольствием бы убила его ещё до вашего знакомства. Он тебя не достоин. — Освальд невольно смеётся, хотя смерть Эдварда он бы не допустил. На душе становится гораздо легче. Кажется даже погода решает разойтись, река не бьётся о помост, сиротливо стоящие кораблики не так сильно раскачиваются, а туч все меньше и меньше, только серое небо с блеклыми звездами. Чайки кричат над головами. Хочется закрыть глаза и уснуть. Тёмное ночное небо прорезают первые рассветные полосы. Освальд отстраняется, Муни не тянется за ним, только берёт за руку. Пингвин слишком боится испортить момент чтобы что-то сделать самостоятельно. Только испортить невозможно, все разногласия остаются позади. Их жизнь заканчивается здесь. Крик чаек сбивает еле слышное: — Я не хочу уходить. — Освальд невольно всхлипывает, закрывает лицо руками в надежде что не заплачет, что Фиш не увидит снова его постыдных слез. Мария гладит его по ладоням, убирает их, и Освальд смотрит на неё самым несчастным взглядом потерянного ребенка. В глазах боль и глубокий страх перед неизвестностью. Мария не лезет, даёт ему возможность просто выплакать то, что копилось годами, то, что он не мог высказать никому больше, боясь унижения и удара в спину. Никем не понятый и одинокий маленький мальчик, которому так нужно внимание, что бросается на шею любому кто хоть немного проявил внимание. Муни жалеет, что у неё не было времени объяснить ему как любовь и привязанность делают человека уязвимым, как закрыть эти прорехи в броне и не остаться с разбитым сердцем. Ничего, у них есть целая вечность, чтобы открыться друг другу, увидеть слабые стороны, пообщаться поближе. Фиш уверена, что они не исчезнут окончательно. Мария гладит Пингвина по щеке, стирая слезы, и Освальд накрывает её ладонь своей.

Только не убирай, пожалуйста, не убирай.

      Он прикрывает глаза, старается дышать глубже, но каждый вздох заканчивается тихим всхлипом. Освальд поджимает сломанную ногу поближе к телу: она не может болеть, но память никуда не уходит, а кость так криво и торчит, как напоминание о прошедших годах. Мужчина не чувствует ног в принципе, наверное, это нормально, когда ты мёртв, но это не самая большая проблема сейчас. Его тело слишком тяжелое, одновременно невесомое, ноет, но не болит. Подозрительно отдает живот, хотя, казалось, он не может болеть, но если сосредоточиться на теле то оно дает о себе знать, о своей тяжелой доле и недавней смерти. Пулевое ранение тихо и тянуще ноет, кровь всё течёт и течёт. Бесконечная кровавая река теперь разделена на двоих: Освальда и Марию.       Пингвин держит Муни за руку нежно и осторожно, хоть слезы утихли, поддержка вроде как и не нужна, но Освальд не может ее отпустить, только не сейчас. В их жизни достаточно боли, можно позволить себе отдохнуть хотя бы после смерти — Расскажи, пожалуйста, про золотую звезду. — просит он, рассматривая чаек на горизонте. Освальд слышит лёгкую усмешку, как и всегда усталую, в голосе женщины — Так понравилась сказка? Не думала, что она так глубоко засядет в твоей голове. — Освальд тихо фыркает, поглаживая ладонь Фиш, обводя костяшки пальцев, касаясь тонкого запястья снова и снова. Боже, какая же она хрупкая, настоящая, живая. Освальд хотел бы узнать ее такой до своей смерти. На душе скребутся кошки, в голове мысли то сбиваются в кучу, то пропадают. Да, ему определенно нужно облегчение в виде глупой сказки, когда-то рассказанной Фиш. Он знает её наизусть, но от Муни она звучит иначе — будто бы становится спокойнее и проще, будто весь мир останавливается ради одного короткого рассказа. Облака на небе постепенно расползаются в стороны, появляются очертания розоватых мазков. Рассвет неумолимо приближается, но времени еще достаточно, чтобы не торопиться. Муни не спешит рассказывать то, что просит Освальд. У них есть возможность обсудить что-то еще, к примеру, отношения с людьми — Ты был у него? — Освальд вздрагивает от неожиданного вопроса, но его успокаивают лёгкими поглаживаниями по плечу. Бояться уже нечего, они своё отвоевали, но рассказывать про Эдварда не хочется. Мужчина слегка хмурится, в голосе зарождаются новые позывы к слезам. Совсем недавно Освальд спал с любимым человеком в одной кровати, любил его, целовал в лоб, встречал с ним рассветы.

Теперь эта кровать пуста.

Освальд хочет поделиться тем, что он увидел в маленькой невзрачной картинке. Мужчина на одном выдохе говорит — Он обнимает мою рубашку во сне и беспрерывно плачет. Стащил половину моего гардероба себе в квартиру, все по полу валяется. — слезы текут по красным от сильного ветра и ранних рыданий щекам, думать о произошедшем уже нет сил. Освальд только задаётся вопросом, почему всё получилось именно так. Мог ли он что-то изменить?       Чайки кричат так близко, будто собираются стаями у него в голове. Мужчина слегка поворачивается, чтобы снова коснуться Фиш, прижаться лбом к её горячему плечу, пряча слезы. От неё так и пахнет, как много лет назад, тропическими фруктами, ушёл противный запах моря, больше в её глазах нет холода. Такая нежная, красивая, властная женщина, и ему повезло работать с ней при жизни. Именно её наставничество помогло ему стать королём Готэма. Она об этом знает и принимает его благодарность. Муни смотрит на него тёмными глазами, приобнимает за плечо, прежде чем поднять голову — на небе блекнет все больше звезд. При жизни не было возможности просто сидеть и смотреть в небо, никуда не спеша и не держа в голове тысячу дел. Плевать что будет дальше с этим городом, для них уже здесь нет места. Небо становится светлым, оранжевые мазки расплываются по небосводу, и Мария мягко гладит по спине уже задремавшего Освальда, слегка похлопывая по лопатке — Освальд, нам пора. — он отрицательно мотает головой, только прижимаясь сильнее. Снова напуганный упрямый ребенок, который только поступил на службу и забивался в угол. Мария тяжело вздыхает, спорить желания нет, да и жалко ей мальчика. Он так старался быть сильным, но сейчас его защита неумолимо рушится. — Давай расскажу сказку и мы пойдём? — предлагает Фиш, и на этот раз Пингвин готов ответить утвердительно. Он обнимает её за талию, наверное, слишком сильно, но они не могут уже чувствовать дискомфорт.

Мёртвым не больно.

      Мария вновь заводит сказку о золотой звезде, слово в слово, как и тогда в клубе. Освальд закрывает глаза, проваливаясь в воспоминания. Под шум воды и тихий голос Муни он чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Всё когда-то заканчивается. Рассвет занимается за горизонтом, звезды пропадают, становятся совсем незаметными маленькими точками, а оранжевое солнце всё ярче и выше. Мария замолкает на мгновение, треплет Освальда по волосам и целует его во влажный от воды лоб. Пингвин целует её в ответ, в щеку. Прикосновения и лёгкие поцелуи — способ передачи всей той благодарности и нежности, которые раньше они не могли выразить. Муни обнимает Пингвина в последний раз, прежде чем окончательно отстраниться — Пойдём, Освальд. Они поднимаются вместе. Первые лучи солнца проникают сквозь их тела. Мужчине тепло, необычайно хорошо и спокойно. Он берёт руку женщины, сжимает её ладонь. Мария переплетает с ним пальцы. Освальду страшно, он не хочет исчезать и бросает последний взгляд на пристань за собой. Муни видит его страх и нежно улыбается — Оззи, вы ещё увидитесь. Дай ему прожить жизнь без тебя. Он сделал свой выбор. — Пингвин слабо улыбается, глядя в темно — медовые глаза Фиш.

Рассвет еще никогда не был таким красивым.