Дороги назад больше нет

Потому что есть такие вершины До которых мне и вовсе не дотянуться И если завтра мне не суждено проснуться Или я попаду под машину Похорони меня на цветочном поле Не прикрывая иссохших век Чтоб проросло из них хоть что-то, коли Из меня не вырос счастливый человек Дарья Виадро — Ангел-Похоронитель

      Дожди в Готэме не прекращаются уже месяц. Ежедневное оплакивание тех несчастных, кого мир отказывается пощадить, кто не дожил до утра и тех сломленных, кто не может уснуть от боли в груди. Освальд относит себя ко второй категории. Он умен: загнать его в ловушку практически невозможно, мужчина предугадывает действия противника на несколько шагов вперед, даже если его враг — весь мир. Он засыпает с тяжестью на душе, спит неспокойно и прерывисто, как заяц под кустом, боящийся волков, но все — таки спит. Никаких угрызений совести, никаких душевных терзаний. Пингвин злая птица, недоверчивая, и взор ее тяжелый. Освальд окидывает взглядом простирающийся Готэм — с крыши мэрии лучший обзор, — и невольно улыбается.       Он рад, что в бешеной карусели удаётся не просто выживать, но и успевать жить. У него хватает времени и на перестрелку, и на светские развлечения, и на встречи с друзьями. По крайней мере он очень хочет хоть кого-то назвать другом, даже если Гордон старательно открещивается от подобного братства. Мужчина тяжело вздыхает, отворачивается от ярких огней и смотрит в небо. Абсолютно черное, засасывающее. Дождь мешает вглядываться в кучевые тучи, и Освальд прикрывает глаза. Вода стекает по лицу. За пару минут мужчина полностью промокает, но даже тогда не торопится спускаться с крыши.       Его гнетет тяжелое чувство утраты, будто кошки на душе скребутся. Неужели одна незначительная эмоция может так омрачать насыщенную жизнь, превращая ее в серое пятно? Ему всё пресно, недостаточно того что уже есть и хочется чего — то большего, будто это сможет заткнуть дыру в его душе. Как голодная собака, которая дорвалась до еды, он поглощает всё что попадается на пути, не разбирая съедобно это или нет. Казалось бы, куда уже выше, что он еще может сделать для себя, как себя успокоить? Он мэр, под его взором любой превращается в маленькую песчинку, но наедине с собой он чувствует себя самым слабым и беспомощным существом на планете.       Дни тянутся с тоской и сильным одиночеством, которое заслоняет собой все остальное. Каждый день одно и то же, ничего нового и интересного: осмотр зданий, интервью, создание новых проектов, общение с сообщниками, и так по бесконечному замкнутому кругу. Изредка Освальд выходит из автоматического режима: когда все идет не по плану. К примеру, неожиданный приезд Виктора, которого вообще никто не ждал и не просил заявляться. Он всегда распугивает деловых партнеров одним своим появлением, а Освальд и рад — не приходится тратить свое время на скучные и осточертевшие беседы. С Виктором говорить интереснее, хоть тот и не любитель лишний раз рот открывать не по делу. Наемник хотя бы делает вид что слушает, остальные даже на такое не в состоянии. Освальд собой гордится: общение с опасными людьми для него теперь ничего не стоит. Не нужно пресмыкаться, наивно хлопать глазками и выносить их обидные шутки. Теперь Пингвин здесь хозяин, а такие птички очень больно кусаются.       Освальд уже не маленький мальчик с трясущимися руками, он взрослый мужчина, прогрызший себе дорогу наверх, и он видит уважение в чужих глазах. Пингвину становится легче от осознания, что его попытки получить признание окружающих не напрасны. Жаль что в груди все равно остается чувство глубокого неудовлетворения: от Фиш он так и не получил нужных слов, и это сильно уязвляет его самолюбие. Когда огромная кошка с черными глазами молча падала в быстрые воды реки, Освальд ничего не слышал.

Освальду её не хватает.

      Череда событий превращает его жизнь в гонки со смертью, и он успешно выигрывает, но, по собственным ощущениям, превращается в зайца: сильного духом, но слабого физически — он не справляется с противниками в одиночку. Освальд всё равно остаётся загнанным мальчиком, который прячется в углу при любой опасности, любой тени на стене. Душевное равновесие, кажется, невозможно удержать в этой суматохе. Каждый день как борьба за выживание, Пингвин будто на льдине посреди бушующего океана, и льдина вот — вот расколется на тысячи частей. Мужчина обязательно утонет. Он так и не научился плавать.       Освальд каждый раз идёт в одно и то же место в надежде, что там ему станет лучше. Иногда действительно помогает, боль будто бы меньше, душевная рана не так сильно нарывает. В другие дни становится только хуже и его скручивает изнутри от невыносимого чувства. Если бы возможно было, то раскрыл бы себе грудную клетку и вынул сердце, чтобы перестало так ныть и болеть. Ему хватает проблем с ногой, которая будто насмешка судьбы, злобное ежедневное напоминание о слабостях, присущих человеческому роду. Клуб с тяжелыми дверями неприветливо мигает яркой вывеской.       Любимый диван Фиш так и не выкинут, как и стол, за которым мужчина продолжает работать, хоть состояние этих вещей оставляет желать лучшего. Обивка дивана требует замены, стол испещрен царапинами от ножей, следами от въевшейся крови, но на любое предложение обновления интерьера Освальд взрывается яростью. Он не хочет расставаться, только не с этими вещами, в которых хранится столько воспоминаний. Ему больно каждый раз вспоминать, но он оставляет всё как есть. Эта боль создала, — и продолжает лепить, — Пингвина и ранила Освальда, разве можно отказаться от своего же развития, своих слабостей, которые теперь мужчина с успехом прячет за броней самодовольства. Муни оказалась самым лучшим подарком и самым опасным проклятием. Жизнь продолжает идти своим чередом будто ничего никогда не происходило. Ежедневные подрывы зданий, бесконечное число журналистов, перед которыми приходится рассыпаться в увещаниях, что все под контролем, на сладкое: крики Джима Гордона прямо в лицо и тёплые от тел простыни просторной кровати, когда их игра в догонялки заходит слишком далеко. Освальд живет дальше, стараясь не замечать тени прошлого.

***

      Когда в жизни появляется Эдвард, боль Освальда становится меньше. Не исчезает, но притупляется: ее место занимает любовь к этому нескладному молодому судмедэксперту. Нигма зализывает его раны нежно и осторожно, будто Освальд для него самая лучшая награда, какую только может предоставить мрачный город. Пингвин его не боится, подставляет спину и беззащитно открытую шею, рядом с ним он может закрыть глаза. Все кошмары кажутся детскими шутками, на которые не стоит обращать внимания. С Эдом легко и спокойно. Скорее всего такое доверие — ошибка, которая будет стоить дорого, но мужчина готов заплатить такую цену за проведённые вместе часы, за радость и любовь в его груди.       Когда на любую мелочь Эдвард закатывает скандал — внутри каждый раз что — то обрывается. Мужчина никогда не надеялся на прекрасные отношения без ссор, но в душе всегда живет детская вера в идеальные отношения. Эта вера надламывается, хоть Нигма и обещал сберечь его детские мечты и надежды. Эдвард никогда не даёт ответы на вопросы, которые Освальд ему задаёт. Нигма в очередной раз хлопает дверью, его злобные высказывания скребутся внутри, но Эдвард не следит за словами — не считает нужным. Пингвин снова остаётся один.       Ему нужен совет, больше — поддержка, только у него никого нет. Погрузившись в Эдварда Освальд не считает нужным искать другие связи, не видит смысла. Он не верит, что кто — то захочет с ним общаться на добровольной основе. Огорченный Освальд всегда, какая бы ситуация не происходит, делится переживаниями с Виктором. Каким бы холодным он не был, наемник единственный с кем Пингвин знаком слишком долго. Зсасзу, в конце концов, за это платят, хоть отдельно ставку психотерапевта Освальд не добавил. Пингвин не может сдерживаться, когда его переполняет боль и обида. Виктор каждый раз задает один и тот же вопрос, на который у Освальда нет ответа — Что бы сказала Фиш? — Освальд слышит это не в первый раз, но чуть ли не подпрыгивает от неожиданного вопроса. Он невольно тянется к больной конечности, но вовремя оставляет руку на бедре, будто бы и не болит ничего и не напоминает о произошедшем. Виктор ухмыляется, он — то знает что происходит и о чем думает Пингвин. В его глазах Освальд видит насмешку. Ещё бы, великий король Готэма привязался к мелкой сошке, бегает за ней и выполняет все пожелания, совсем забывая и про свои обязанности, и про больную ногу, и про собственные чувства. Лишь иногда появляются прожилки разума, но и те быстро глохнут под тёплым взглядом чёрных глаз. Виктору нравится наблюдать как рушится чужая жизнь у него под боком, но иногда не может не влезть — голос разума из прошлого, напоминающий Освальду о его настоящем предназначении.       Освальд хочет выцарапать ему глаза. Наемник — живое напоминание о тех днях, когда Пингвин работал на Фиш и бегал за ней с зонтиком и распахнутыми от восхищения глазами. Приходится смириться, что какие-то части жизни просто нет возможности выжечь, превратить в пепел и пустить по ветру. Освальд устало вздыхает, отпивая немного вина из бокала. Его взгляд рассеян и смотрит куда-то вне комнаты, будто бы стены раздвинутся и появился что — то особенное, что сможет порадовать его в такие сложные моменты — Зачем ты снова ее вспоминаешь? Это не к месту, я тебе не первый раз говорю. — Виктор хочет ответить, что длинные монологи про Загадочника тоже не шибко уместны и не предназначены для ушей наемника, но выдержка возобладает, так что он лишь пожимает плечами, отворачиваясь к окну — Потому что вы всегда на неё ориентируетесь, хоть и не признаете этого — снова ухмылка и блеск в глазах. Виктор знает его слабые места. Пингвин не боится, что ему воткнут в спину нож, лучше уж в лицо неприятная правда. Освальд невольно кривится, будь он яростнее, то запустил бы в Виктора бутылку — Да и Фиш лучше вас, босс, разбирается в людях. Освальд недовольно хмурит брови и утыкается взглядом в бумаги чтобы спрятать свои эмоции за листами — Разбиралась. — поправляет он наёмника с тоном, не терпящим возражений. Виктор снова пожимает плечами, еле слышно отвечая — Как знаете. Только вот она вам нравится и вы все еще ее вспоминаете. Я буду вам напоминать периодически, к кому стоит обращаться с вопросами личного характера. Освальд вспыхивает то ли от злости, то ли от смущения, а после хватает пустую бутылку и будто бы прицеливается — А ну брысь! Разбаловал я тебя своим вниманием. — Виктор смеётся, делая пару шагов назад и шутливо отдавая честь — Прямо как Фиш, не правда ли? — Освальд все-таки кидает бутылку, и та разлетается на десятки осколков. Естественно, наёмника не задело. Он останавливается около двери и, прежде чем уйти, оборачивается на мгновение — Вы знаете, где меня найти, босс. Освальд устало потирает виски, слегка хмурясь и кивая вслед ушедшему. Виктор в чём-то прав. Муни всегда относится к наемнику по особенному, все-таки лучший человек из её свиты. Мужчина сам себя поправляет: не относится, а относилась. Муни уже давно нет. Пора бы смириться с её отсутствием. Ещё надо бы загладить лёгкое чувство вины перед Виктором. Не часто в него запускают бутылками.

***

      В этот вечер он снова одинок. В особняке холодно, отопления не хватает для таких огромных помещений. Перед камином тепло, в слегка колючем пледе уютно. Освальд сворачивается в огромном кресле, неуклюже поджав под себя больную ногу, которую невозможно удобно устроить. Постоянная боль, которую притупляет ненадолго мазь. Когда тепло — болит меньше. Мужчина смотрит на огоньки пламени, лижущие брёвна, и невольно облизывает губы. Глаза его по щенячьи грустные, сложно сдерживать неприятные слезы.       Эдвард опять не отвечает на звонки. Освальд устал набирать один и тот же номер на протяжении целого часа. Скорее всего Нигма снова со своей подружкой. Сердце сковывает глубокая ярость. Мужчина обязательно доберется до этой женщины, просто чуть позже. Пингвин понимает, что попал в серьёзную ловушку собственного разума. Он не хочет жить без Эдварда, без его улыбки, загадок и осторожных неловких объятий. У него больше никого не осталось. Освальд пытается придумать другой мир, если бы его любимая матушка осталась жива. Смог бы он справиться с влиянием Эдварда, смог бы перестать так бурно реагировать на его отсутствие рядом, на новых подружек? Освальд не знает. У него нет проблем с воображением, но сложно представить мир без кого-то рядом. Матушка хоть и близкий человек, но всё равно это не то. Это не тот человек, которому Освальд мог рассказывать хоть что — то, между ними слишком много лжи. Хорошо что матушка ничего не знает. Она бы была разочарована.       Постоянная ложь пускает корни слишком глубоко. Освальд сам уже не знает, где правда, где ложь, кому и что он сообщает и каждый раз приходится придумывать что — то новое для разных людей. Нужен человек, способный его разгрузить, избавить хотя бы на время от огромного количества лжи, которая копится годами и разъедает изнутри. Освальд помнит время когда он и Муни сидели на крыше клуба и разговаривали обо всём, что придёт в голову. Такие вечера выдавались очень редко, по пальцам можно пересчитать, но Пингвин помнит каждый. Они ни разу не заводили разговор про ту сказку, а Освальд до последнего вздоха Фиш так и не понял, что ему хотели сказать. Замученный своими раздумьями, Пингвин решительно поднимается: ему точно нужен хороший коктейль и случайная встреча с кем-нибудь в баре. Плевать на Эдварда хотя бы на один вечер.       Мужчина добирается до клуба в гордом одиночестве, самостоятельно ведя машину. Он не хочет с кем-то говорить в такой момент. Машина не лучшее место для разговоров, это напоминает о Гордоне и его любви к длинным монологам, наставляющим на путь истинный. В клубе всегда ждут его люди, можно застать Виктора и потребовать длинных диалогов, где большую часть разговаривать будет Освальд, а можно наткнуться на надоедливого Джима. Освальд больше ничего к нему не чувствует, разве что раздражение и желание убрать его со своей дороги. Когда Пингвин еще пытался удерживать с ним отношения, Гордон был для него кем — то особенным. Будто бы этот человек мог помочь маленькой птичке встать на ноги. Теперь Гордон лишь пустое место, стеклянная фигура, и ничего не отражается в его глазах. Освальд не хочет видеть того, что они показывают.       В клубе тихо и на удивление спокойно, днём практически нет народа, так что Освальд может спокойно тонуть в бокалах с алкоголем под музыку со сцены. Плевать на развивающийся алкоголизм, в Готэме все равно долго не живут. Тех музыкантов, которых мужчина так запомнил, он больше никогда в клубе не видел. Перед глазами всё ещё стоят их голубые пиджаки и хриплые голоса. Воспоминания так медленно скользят перед глазами, застилая взор пеленой. Остается не расплакаться прямо за барной стойкой: под алкоголем Освальд становится очень сентиментальным.       Когда их пути разошлись, когда Фиш сломала ему лодыжку и они стали врагами, тогда всё окончательно испортилось. От былого доверия и спокойного общения ни следа не остается, а короткие диалоги полны сарказма и скрытой злобы. Эта глухая ярость и желание доказать что он достоин большего заставляли его биться до кровавых соплей. Муни была стимулом продолжать бороться, подниматься каждый раз когда сил уже не остается. Мужчине удается бороться за свою жизнь, потому что он физически чувствует прожигающий взгляд. Бесценный, пусть и болезненный, опыт общения с Муни Освальд продолжает нести с собой как и груз неприятный воспоминаний.       Мужчина невольно подтягивает больную ногу ближе, но на барном стуле с позами экспериментировать сложно. Освальд прикрывает глаза, пытается сосредоточиться на теле. Его этому научил, что странно, Виктор. Пингвин никогда не думал что у наемника будет столько знаний о физическом и ментальном здоровье. Он не знает просила ли об этом Фиш или это было желание самого Виктора. Освальд не хочет это выяснять. Мужчина вздыхает, расслабляет плечи, чуть опуская их вниз, прикрывает глаза. Освальд чувствует свое уставшее тело, неприятно ноющие мышцы, болящее от сдержанных рыданий горло. Он пускает искусственное спокойствие по телу, держит его пока не начинает верить в это. В кармане пиджака неприятно вибрирует телефон, и Освальд дрожащими пальцами хватается за трубку. Эдвард Нигма — настоящая головная боль, от которой нет лекарства.       Эдвард — чёртов манипулятор с двумя личностями, который настолько слаб, что даже с самим собой не может договориться. Его эмоции неоднозначны, он то разрешает приблизиться и ложиться с ним в постель, то отстраняется и уходит гулять по женщинам. Муни такие никогда не нравились, она их презирала: невозможно с такими договориться, они как кубик Рубика, который никогда не собрать и к каждому человеку они поворачиваются своей цветной стороной. Подобные Эдварду не соберут одинаковые цвета на одной стороне и будут аляпистыми, поломанными изначально с самого момента зародыша. Освальд влюбляется и в Эдварда, и в Загадочника по самые уши и в восторге от каждого его жеста, от блеска в глазах и нежных редких улыбок. Он готов на всё ради этого странного человека в зелёном пиджаке. Освальд чувствует пощипывание в носу и влагу на ресницах: ему не нравится погружаться в то, что так старательно прячет от самого себя. Больная зависимость от человека, которому это не нужно. Будь Эдварду не плевать он бы приехал, но нет: лишь короткий звонок с сухими извинениями, а дальше лишь гудки. Он плачет прямо за барной стойкой, но быстро вытирает слезы и создаёт лёгкую улыбку. Даже если она искусственная, то лучше так. Ему нужно встретиться с Виктором, чтобы тому жизнь сказкой не казалась. Остаётся надеяться, что на пути не возникнет Гордон или Загадочник. В последнее время Гордон слишком часто вытирает о Пингвина ноги, а Эдвард берет с него пример. Чертовы копы с одного участка. Освальд ненавидит себя: он не может это прекратить.

***

      Муни остаётся тупой болью где-то за грудиной, но фоново она всегда рядом. Жить её присутствие не мешает, но изрядно портит настроение. Освальд даже переступает через гордость и обращается к специалисту, чтобы разобраться что с ним, почему он не может просто отпустить. Рядом происходило столько смертей, за ним тянется кровавый шлейф, но будто за ним — шаг в шаг — идет другой человек. Тот, кто дал ему больше чем просто место у кормушки. Специалист оказывается толковым, грамотно говорящим. С Освальда снимают только часть его тяжелой ноши, но это уже больше чем ничего. Оказывается, его чувства нормальны и не являются патологией. Он просто слишком сильно привязался, потому смерть Фиш кажется личным ударом. Освальд не упоминает, что он своими руками столкнул её в воду. Иногда ему это снится, и сон застревает на одном кадре как испорченная киноплёнка, которую не промотать. Осознание собственной слабости пугает его, заставляет прятаться от других, лишь бы никто не прикоснулся к его уязвимости. Он не может быть так привязан к мертвому человеку.

Освальд скучает.

      Фиш обучала его как умела, хоть и не была обязана заниматься им в принципе. Он всего лишь мальчик с зонтиком, таких тысячи, но Муни обратила внимание только на него. Как бы Освальд ни пытался прикрыть все ненавистью за сломанную ногу, он понимал, что Фиш делала все что могла. Освальд сомневается, что кто-то занимался ею так, как она занималась со своим мальчиком. Фиш заставляла Виктора торчать с Кобблпотом, нагружая наемника неприятными заданиями. Стрелять Освальда учил именно Виктор: он ставил ему руки, на скорость заставлял собирать оружие, за несколько месяцев мужчина освоил достаточно чтобы не погибнуть на поле боя. Под смешки Зсасза Освальд учился драться, пока не слег со сломанной лодыжкой, научился отличать винтовку от пулемета и биться на ножах. Муни очень много времени положила на его обучение манерам, общению с вышестоящими, манипуляциям и, конечно, хорошо выглядеть, пускай она и не делала это напрямую, лишь косвенно показывая как надо делать. Освальд каждый раз в зеркале видит кропотливую работу Фиш: его стиль сформировался на её образах, его манера общения и умение надавить выработались с её помощью. Правда, её титановое спокойствие он так и не смог перенять, но он правда старался. Ты способный ученик, Оззи, просто слишком своенравный. С возрастом тебе станет проще это понять. Не торопи события.       Их пути разошлись слишком быстро, мужчину это убивает: ему казалось что их общение кончится не так, что Фиш увидит как он вырос, посмотрит на него своим особенным взглядом. Освальд с трудом может признаться самому себе: он до одури скучает, ему не хватает ее советов, ее взгляда и редких поглаживаний по голове. Как он может позволить себе скучать? Одно это слово порождает в нем сопротивление. Освальд не может понять даже после стольких лет как Фиш могла так глубоко проникнут в его сознание, остаться там. Он по чистой случайности красит пряди в её темно-красный цвет, сверяет свои действия с тем, а что сделала бы Фиш. Это убивает его, доводит до нервных срывов. Когда он в очередной раз выпивает в баре, устроившись на любимом диване Фиш, в голове пульсирует мысль, от которой невозможно избавиться даже с помощью алкоголя. Ты глупый мальчишка, Оззи. Твоё стремление стать лучшим похвально, но недостаточно одного желания. Помни чему я тебя учила.       Конечно, Фиш Муни, Освальд усвоил ваш урок. Сломанная нога каждый день болит и напоминает — вот что бывает, когда твои карты вскрываются слишком быстро, когда ты беззащитен и слаб и не имеешь козыря в рукаве. Освальд с раздражением проводит рукой по ноге, слегка поглаживая голень. Раненая бедная птичка, которую так никто и не пожалел. Мужчина дёргает головой, надеясь, что боль к вечеру хотя бы немного уменьшится, он уже влил в себя достаточно алкоголя чтобы забыться хоть на время.       Боль и память идут рука об руку с ним, и Освальду удаётся лишь игнорировать их дуэт, пока не становится совсем плохо, невыносимо, когда он начинает выть от собственного бессилия. Ему некуда бежать и не к кому идти. Не то чтобы раньше ему было куда приткнуться, но он находился в семье. Абъюзивной, злобной, лживой, но все-таки семье, где за него вступались, когда он делал что-то неправильное, и он заступался за других, хоть не всегда по своему желанию. Их союз, — что тогда, что сейчас, — кажется ненормальным, но крепким и сплоченным. У них не было выбора, нужно выживать, поддерживать авторитет в городе. Это можно сделать только вместе с кем — то, иначе слишком велики риски на провал. Подобное Освальд не смог воссоздать, как бы не старался. Всё опять упирается в людей.       Когда появляется Эдвард, Освальду будто дается второй шанс на счастье, мужчина приобретает второе дыхание. Он радуется коротким встречам в рабочее время, ему нравится обниматься и с Загадочником, и с Эдвардом, и общаться с ними двумя огромное удовольствие, хоть он и не всегда их различает — тогда Нигма злится, но быстро остывает. Освальд на восьмом небе от счастья, когда рядом есть кто-то важный для него. Ему жизненно необходима та нежность, которую Эдвард даёт — пусть и дозированно, — и та радость, которая появляется в моменты их общения.       Только в зеркале на него каждый раз взирает Фиш, недовольно хмурясь и сложив руки на груди. Она не одобрила бы эти отношения. Муни лучше разбирается в людях чем он, опыта больше, жизнь её гораздо сильнее помотала, да и эмоциям не так была подвержена. Хотя Освальд слишком мало её знает и новой информации не может нарыть даже после её смерти, только имя ему удалось выяснить. После ее смерти Освальд мысленно зовет женщину только по имени.       Ему нравится настоящее имя Фиш. Непонятно, почему она его прятала, не давала называть её так никому. Возможно, боялась привязаться больше положенного, и этого она себе никогда не простила бы. Жаль только что спросить об этом уже некого. Пингвину хочется узнать, что она пережила, какая история стоит за ее личностью, как из Марии женщина превратилась в Фиш. Плакала ли она по ночам в подушку от бессилия также как он? Надеялась ли она на возвращение кого-то особенного в своей жизни? Кого она каждый вечер высматривала у окна гостиной? Привязана ли она хоть к кому — то, за кого у нее болело сердце? Больше некого спросить. Освальд поднимает голову к потолку. Кабинет под самой крышей, слышен дождь, где — то гремит гром. Освальд представляет первые капли дождя имитирующие слезы. Так легче заплакать, будто внешние факторы оказываются сильнее него. Мужчине пора заканчивать думать о прошлом, но он просто не может перестать. Освальд вытирает непрошенные слезы и возвращается к бумагам и полупустой бутылке алкоголя. Нужно снова идти по кругу: встреча с полицией, потом, если звезды сойдутся, встреча с Эдвардом. Грудную клетку неприятно сдавливает от мысли, что все — таки никто не придет. Полиция будет бросать насмешки, Эдвард попросту не появится на встрече. Муни бы не позволила так с ним поступать.

***

      После предательства Гордона и сильного оскорбления от Эдварда Освальду нужно как — то жить дальше, хоть желание продолжать становится значительно меньше. Это можно назвать депрессией легкой степени, но мужчина слишком горд чтобы это признать. Проблемы копятся, Пингвину не с кем этим поделиться. Освальд начинает понимать, о чем был рассказ в тот удивительно спокойный вечер, когда Муни смотрела на него иначе, когда она видела в нём кого-то особенного и была благодарна за безрассудный поступок. Это был самый запоминающийся вечер, после он никогда уже не видел настолько открытого блеска в глазах. Между ними тогда пробежала искра, только больше Освальд ее не видел.       Смысл рассказа дошел до него неожиданно, когда он меньше всего этого ожидал. Муни будто бы знала что это все про него. Пингвин только начинает замечать как всюду горой встаёт за Гордона, который только вытирает о него ноги и смотрит холодным взглядом, шипит избитое «мы не друзья» и при каждой возможности пытается засунуть то в психушку, то в тюрьму. Эдвард — свет среди чёрных готэмских туч, — ведёт себя точно также. То разрешает приблизиться, то отталкивает, оставляя на душе Освальда рваные раны, которые невозможно зашить или залить алкоголем, а ведь Загадочник даже не пытается понять. Сколько бы Освальд ни выпивал, перед глазами так и стоят его собственные действия, слова и мысли, которые привели к боли, страданиям и одиночеству. Он не понимает кто больше виноват в той ситуации, в которой он оказался. Освальду надоело все портить, бросаться под ноги Эдварду и требовать уважения от бесчувственного Гордона. Освальд не уверен, что помнит имя детектива и знает кто такой Эдвард.       Освальд понимает, в чем может заключаться его проблема помимо распыления своих сил на людей, которые этого не достойны: отсутствие социальных связей, помимо криминальных, и умение общаться продолжают опутывать его. Пингвин пасует перед сложными эмоциями, он перегружается от слишком громких звуков и не может находиться в одиночестве. Если об этом узнают остальные, вся броня с Освальда спадет. Этого не должно произойти, но иногда так хочется скинуть с себя груз вины, ответственности и невысказанных слов, прижаться к кому — то и плакать пока не кончатся слезы.        Когда Освальд только формировался как личность в криминальном мире с непонятными эмоциями ему помогала справляться Фиш, пусть и ненамеренно и явно не замечая вклада в жизнь своего маленького мальчика с зонтиком. Только когда ее не стало, мужчина с удивлением обнаружил: он не умеет контейнировать свои эмоции, не научился правильно выстраивать коммуникацию даже со своими сотрудниками: кричать на них, кидаться вещами, угрожать — единственные работающие тактики. Деньги редко играют важную роль в таких отношениях, многие просто отказываются с ним работать и трусливо сбегают, боясь его вспышек гнева. Виктор единственный кто удерживается рядом достаточно долгое время, но он уже привык к нелинейному поведению босса.       Освальд не разбирается в людях, он не может понять насколько честно с ним разговаривают: он никому не может довериться, но иногда, — как в случае с Эдвардом, — доверяет слишком сильно и отдавая без остатка. С людьми хорошо общалась Фиш, и Пингвин жалеет что не смог научиться также. Она считывала наемников, деловых партнеров и начальников как текст с белого листа, не прилагая никаких усилий. Для неё не стал загадкой даже Виктор, с которым она вечерами о чём-то беседовала или же рядом сидели в клубе, шептались. Наемник даже иногда улыбался, притом без обычной ехидной ухмылочки. Пингвин так и не смог выпытать о чем были разговоры, Виктор отвечает односложно и сухо: это их личное. Освальд предпочитает в личное не лезть, особенно если это касается наёмных убийц. Пингвин видит, как меняется в лице Виктор, когда говорит о Муни. Возможно, он тоже скучает.       Готэм слишком быстро оставляет Муни в выбывших из игры. Иногда кажется, будто ее никогда не существовало, иначе неясно почему никто ее не упоминает. Будто бы она остается лишь в памяти Освальда и Виктора: близких людей, которые проводили с ней слишком много времени. Освальд заводит разговоры о ней снова и снова, зацикливаясь на ней, чтобы не забывать, через что он прошёл и кто его смог провести, когда мужчина практически сдается. Фиш не была любимицей вселенной, та вечно ставила подножки, измывалась и заставляла опускаться на колени, но Муни справлялась. Пингвин, осознанно или нет, но берет пример. Людей с такой силой воли еще нужно поискать. Мужчине ее жаль. У Муни всегда был немного грустный взгляд. Освальд не может себе представить её ребёнком, кажется будто она сразу появилась на свет взрослой. Освальду не может не вспоминать ее, даже если воспоминания причиняют боль.

***

      Когда он видит Фиш вновь, живую и в добром здравии, Освальда трясёт, ему перекрывает горло от ужаса. Это не она, это существо не может быть Марией. Голубой глаз взирает с холодным расчётом — там уже ничего нет: ни усталости, ни грусти, ни нежности, ни вражды. Ее слишком тонкие пальцы сцеплены, сжаты так что могут причинять боль. В движениях пропала плавность и лёгкость, мягкость ее походки, будто бы Муни превратилась в кусок камня. Она больше не великолепная кошка, которой мужчина так восхищался.       Освальд не чувствует её духов, только липкий запах влажности и солоноватый привкус моря. Ей не идёт ни пронзительно голубой глаз, который Освальд с удовольствием вырвет, когда представится возможность, ни этот запах, который превращает ее в жительницу морей. Это не та женщина, которую Пингвин хотел увидеть вновь и которую, даже после её мнимой смерти, уважал. Эта женщина, прикрываясь именем Фиш Муни, полна непонятной Освальду расчетливости.       Мужчине хочется ударить ее. Бить до кровавого месива, до тех пор пока на лице не возникнет выражение той ярости, которую Муни испытала узнав о предательстве. Освальд не может не смотреть на нее, но сознание быстро покидает его тело. Он не ожидал ее увидеть. Лучше бы это была игра воображения, чья — то глупая шутка. Пингвин не смог оторвать взгляда от ее глаз: там ничего нет к мальчику с зонтиком. Это оказывается больнее сломанной лодыжки и многочисленных ударов в спину. Это невыносимо больно — знать, что того человека, которым восхищался, больше нет. Лучше бы она действительно умерла в пучинах реки, захлебнулась бы горькими грязными водами. Уж лучше так, чем быть жалкой пародией на себя же.       Муни смотрит на Освальда и ничего не чувствует. Нет желания ему что-то сказать, нет сил посмеяться над его испуганным детским взглядом. Она видит как мир в его глазах рушится. Она практически слышит треск его внутренней вселенной. Фиш нравилось смотреть на его мучения раньше, но теперь она ничего не чувствует и это кажется странным. Психика Освальда всю его жизнь слишком шаткая: он не может выдержать такого удара. Проходя мимо бессознательного Освальда Муни лишь краем глаза смотрит, всего секунду, прежде чем уйти. У неё слишком много дел, тратить время на того, кто уже давно не в её приоритетах, она не станет.

Освальд ей этого не может простить.

Когда он с трудом поднимается с холодного пола, его мелко потряхивает от злости и обиды. Муни просто прошла мимо него. Раньше она бы так не сделала, Освальд слишком хорошо ее знает. Язвительно, со смешками и уничижительным взглядом, но осталась бы. Она была бы где — то недалеко или, на крайний случай, отправила бы смс. У нее есть номер, у нее есть его адрес, но она ни разу не позвонила, ни написала, ни приехала. Пусть Фиш и была не совсем нормальной, но она, даже после предательства, относилась к нему с уважением. Она не любитель проявлять эмоции на людях, но Освальд помнит — Муни умеет заботиться, пусть и забота её смешана с токсичным контролем и желанием подмять под себя. Освальд не может себе простить малодушие, когда он рвёт с новой Фиш все оставшиеся контакты и трусливо сбегает. Если будешь таким рассеянным, Оззи, у тебя есть все шансы оказаться под землёй раньше положенного. Ты умный мальчик. Скоро ты перестанешь во мне нуждаться.       Муни, как и всегда, оказывается права, и эта правота кажется до невозможности болезненной. Он вырос и в какой-то момент окончательно отделяется от неё ровно в тот момент когда видит её живой, хотя своими руками столкнул её в воду. Освальда преследует взгляд этих холодных глаз, только нет там ни капли сочувствия к страданиям Пингвина, ни капли радости за него и гордости, что воспитала короля Готэма. Освальд не может признать её новый образ, её новую личность. Встречи короткие, диалоги сухие, но мужчина каждый раз на что-то надеется. Вдруг все-таки она оттает и хотя бы в чёрном омуте он сможет увидеть то, в чем так нуждался раньше. Но в глазах полная пустота. Будто у неё нет памяти, она не знает кто такой Освальд и что с ним связано. Пингвин не может её винить.       Освальд не признаёт голубой в её образе. Этот цвет порочный, мерзкий, в нём слишком много влаги и неприятной липкости, хочется отмыться и не вылезать из ванной, пока противное ощущение не исчезнет. Будто её взгляд оставляет на нём следы, которые невозможно соскрести без снятия кожи. Освальду каждый раз хочется кричать и крыть матом эту женщину, которая забрала у него настоящую Фиш. Он хочет вновь почувствовать её тепло и поддержку. Новая Фиш забрала у него Марию.       И когда она умирает на его руках, Освальд чувствует себя самым одиноким на свете. Мужчина прижимает её к своей груди, слыша слабое биение сердца, и тихо плачет, с трудом сдерживая глухие горькие рыдания. С женщиной уходит всё то, что он так старательно берег и во что верил. Освальд шепчет куда-то в макушку — Я позабочусь о вас. — и дрожащими губами касается её виска. Фиш засыпает у него на руках, последние удары сердца глухо отражаются в его груди. Её пальцы больше не сжимают ворот его пальто. Освальд не отпускает, пока тело не становится холоднее готэмских зим.       Слезы смешиваются с дождём и кровью, стекающей по тёмно-красным перьям воротника.