what if?

      Нацу позволял себе мечтать. Его все знали, конечно, по его упрямой целеустремленности, не терпящей компромиссов, но, связав свою жизнь с таким же упрямым, как он, Греем, он понял, что не все вещи зависят лишь от его стремлений. Порой простое желание — или нежелание — могло утащить цель, к которой ты можешь бежать изо всех сил, прямо у тебя из-под носа. И, чувствуя к Грею ту преданность, из-за которой сердце болезненно ноет, ту любовь, о которой ему не рассказывал огненный дракон, научивший, казалось, всему, Нацу с усилием учился уважать его выбор. Он учился ждать, словно верный пёс, старающийся не вилять хвостом уж слишком сильно, когда получал то, чего так долго дожидался. Потому что меньше всего он хотел принуждать Грея, заставлять, навязывать то чувство, когда ради определенного человека ты готов отдать каждую клеточку тела, каждую каплю своей крови и всю магию, что по ней течет.       И он дождался — было это мучительно долго, томительно и невыносимо больно, но результат того стоил: после всего того, что он сделал для Грея, после всех спасений и пролитых слез, брюнет смотрит на него с той же нежностью, с которой Нацу обращается к нему наедине. Драгнил ощущает, что Грей искренен, когда говорит о своих чувствах, что Грей по-настоящему улыбается сквозь поцелуй с убийцей драконов, и это вдохновляет его внимать всему, что говорит, просит созидатель. Нацу чувствовал такую благодарность, такое всеобъемлющее счастье и воодушевление от одной только возможности быть с Греем, что он забывал о себе, о своих потаенных желаниях и представлений, которые касались их отношений с брюнетом, потому что слишком долго жил с мнением, что до этого никогда не дойдет, что мечтать — даже не думать — он мог лишь об романтических отношениях, не о любви, не о том, что бывает между двумя влюбленными.       Но, когда он этого добился, когда Грей сплетает их пальцы сам, с трудом скрывая волнительную дрожь, до него наконец доходит, что он вообще-то может позволить себе помечтать о том, что он бы сделал с Греем, который теперь был его парнем. Как бы он касался его, если бы тот совершенно забыл о смущении, на секунду прекратил стыдиться себя и упрямо уклоняться от ласок, перестал бы быть таким робким, если бы не стеснялся трепетных поцелуев по своему телу, закрывая лицо. Хотя это, конечно, было слишком нереальным — Грей бы смущался так или иначе, но представить, что он бы позволил Нацу осыпать себя любовными, чересчур милыми, едва ли не приторными ласками, Драгнил бы очень хотел.       Нацу, конечно, начал бы с лица. Его вечно хмурое или нахальное лицо, которое теряло всю уверенность, когда Нацу приближался своим слишком сильно, щекоча дыханием его мгновенно побагровевшие щеки. То самое лицо, которое Нацу силится не расцеловать при всех в гильдии, когда брюнет возвращается с задания. То самое лицо, на котором скоро точно появятся морщины из-за того, как он много думает, о том, что должен, что обязан, что вынужден сделать. Драгнил хочет забрать все эти дурные жертвенные идеи из его мыслей, растворить их в своей обогревающей любви. Он коснулся бы его дрожащих век самым осторожным поцелуем, снимая все волнения, крадя все слезы, которые бы вырывались из-за непривычной нежности к себе.       Продолжил бы путь вниз, проходясь по его линии челюсти, оставляя каждый сантиметр расплавляться в горячих касаниях его шершавых губ, твердых, но бережных пальцев и жаркого языка. Поцеловал бы успокаивающе кадык, ходящий из-за постоянных глотков набежавших слюней. Едва ощутимо прикусил бы кожу на шее с желанием, тлящимся внутри него еще с незапамятных времен, оставить след, что продержится долго-долго, напоминающий об убийце драконов, занявшим роль того, кто заботится о Грее, кто обязался его холить и лелеять и, конечно, бесконечно любить.       Дошел бы до его крепких, мужских плеч, на которых даже в такие моменты чувствовался огромный груз, который Грей добровольно на себя взвалил. Они были напряжены, сжаты, подняты едва ли не к ушам, будто бы парень съеживался от всех проблем, которые тащил за собой, а Нацу бы заботливо сцеловывал их, обжигая плечи своими губами, отнимая все тревоги, забирая трудности себе. Грей бы остался с убаюкивающим, благодатным теплом на своих плечах, вся тяжесть сошла, лишь остаточное чувство смешивалось с ласкающим жаром.       Спустился бы к его груди, вздымающейся высоко-высоко от особой близости с убийцей драконов. К груди, на которой красовался герб их гильдии, одним своим видом разливающий в Нацу волнение и умиротворение одновременно. На Грее этот знак значит для него очень много — всё же, однажды Грей покидал их родной дом, сменял татуировку на незнакомую тёмную гильдию, едва ли не убедил, что ему всё равно на их дружбу, на семью, на их дом, и к счастью это всё оказалось наглой ложью, но с тех пор губы Драгнила задерживаются на правой груди брюнета на несколько дольше, словно дорожа этим моментом, когда сердце парня принадлежит их семье. Грей бы возразил, что оно принадлежит ей всегда, но Нацу было так важно, чтобы он был в гильдии. Будто бы дом без Грея — не дом. Как только бы добрался до живота, Грей бы наверняка положил ладонь на голову Нацу, нервно перебирая розовые пряди. Будто бы чувствовать волнительную тошноту от нахождения Нацу рядом было малым испытанием — Драгнил его добивал донельзя сладкими, точно хвалящими, поцелуями по каждому кубику пресса. Колеблющиеся ладони, что выдавали тревожность Грея, накрыли другие — утешающие, заботливо сжимающие в своём тепле. Созидатель бы выдыхал судорожно, унимая волнение, а Нацу бы поднялся к его лицу, чтобы окончательно успокоить неспешным, но поглощающим поцелуем.       Стоило бы его лицу приблизиться к паху, Грей бы инстинктивно согнул колено, попадая в ловушку проворных горячих рук Нацу, что обняли бы его бедро, поглаживая покрытую мурашками кожу. Нацу бы нежил его кожу, проходя губами мягко, томно, прикусывал бы игриво за кожу внутренней стороны бедер. Слушал бы внимательно, как Грей прерывисто дышит, отслеживал бы своим острым слухом его сердцебиение, чутко следя, комфортно ли Грею, наслаждается ли он.       Затем его губы проследуют ниже, к сильным бедрам, тоже напряженным, как и плечи, словно немирящимися с поглощающим его пламенем. Нацу обовьет их руками, каждую по отдельности, схватит, обнимая ладонями, и будет водить пальцами, черча понятные только ему самому узоры, гладя бережно, успокаивающе, а губы будут припадать к разгорячившейся коже то одной ноги, то второй, пока напряженность не спадет, пока не растает в любящем, породнившемся жару.       А после Нацу усядется на их кровати, чьи пружины неприлично громко заскрипят, перебивая вздохи Грея, которыми Драгнил живет, подхватит ноги Грея, сгиная его колени, лишь для того, чтобы и на них оставить ласковые и едва жадные поцелуи, усыпающие бледную, как снег, кожу созидателя. Грею, может, даже станет забавно — целовать чужие колени так странно, так чудно, под стать этому дикому убийце драконов. Комнату наполнят его негромкие, заразительные смешки, и Нацу бы улыбнулся ему в ответ виновато-глупо, потому что слышать смех Грея заставляло его сердце восхищенно и довольно трепетать, но он был отвлечен более серьезными делами. Он не мог позволить хоть одной части тела Грея остаться без внимания его губ и мягких касаний.       Он поднимет до своего плеча ногу брюнета, уложит её, чтобы было удобнее провести вереницу поцелуев от колена до щиколотки, услышит, как Грей протестующе промычит, смущаясь такой перемене действий — от необычайно глупых до ужасающе романтичных, увидит, как он закроет лицо, стесняясь смотреть за лелеющим его Драгнилом.       Нацу продолжит, если Грей не скажет, что ему не нравится. Если позволит, то он будет беззаботно покрывать кожу все теми же осторожными, бережными поцелуями, не обращая внимания на онемевающие губы, лишь потому что внутри него эта нежность так и плещет, словно из источника, что насыщается, наверное, той самой бесконечной любовью. Всё, чего бы он еще желал — чтобы Грей нуждался в его любви, в его касаниях, в нём. Тогда Нацу будет всё также бережно сцеловывать все тревоги с его холодной кожи, даря своё жгучее тепло.