Put Me Together, Thread a Needle

На льду он был 24-м номером. Правый крайний нападающий «Эйсов». Отличная позиция для продвижения игры вперед, как раз настолько агрессивная, чтобы застать противника врасплох, и достаточно креативная, чтобы выходить из щекотливых ситуаций. Номер 24 не был особенно выдающимся игроком, в отличие от некоторых его товарищей по команде, но на него можно было положиться. Он знал, как нужно следить за ходом игры и ориентироваться в толпе с уверенностью опытного прессингующего. Однако вне льда он был просто Бояном. Парнем, который любил слишком громко петь в душе, часто оставлял свою постель незаправленной и совсем недавно испортил подаренную кем-то качественную сковороду, начисто соскребя с нее покрытие. В общем говоря, он был обычным человеком, и хоккей каким-то образом превратился из детского увлечения в своего рода карьеру. С одной стороны, конечно, он был в восторге. Путешествия, толпы людей, острые ощущения от того, как прессуешь кого-то в бортик. В мире существовало не так много всплесков адреналина, которые могли с этим соперничать, и, возможно, именно это еще и держало Бояна в спорте. У него не было мании величия, когда разговоры о драфтах НХЛ витали вокруг него, словно он был Танталом, а его собственное имя было запретным плодом, который маячил у него над головой, вне всякой досягаемости. Нет, были игроки, которые гораздо больше выделялись на льду, и Бояна это устраивало. Но, с другой стороны, он не был уверен, как долго продлится его карьера, особенно когда в мире было так много всего интересного. Щелчок выключающегося чайника привлекает его внимание, возвращая к настоящему. Он улыбается сам себе, стоя на своей небольшой кухне рядом с сумкой, собранной для завтрашнего рейса в Ливерпуль.

—

В отличие от Бояна, Йере Пёухёнен (номер 3, левый защитник «Рэмпейджерс») был одним из тех игроков, которые выделялись. Будучи на несколько лет старше Бояна, финн быстро стал любимцем болельщиков в лиге, но то, что видела публика, было лишь малой толикой того, что на самом деле происходило на льду. Боян слышал, что Йере был просто великолепен в отвлечении внимания; непристойный, кокетливый, прямолинейный, как утверждали его товарищи по команде. Сидя в раздевалке и одним ухом подслушивая, пока одевался, Боян часто закатывал глаза на эти разговоры. Хоть сам он и никогда не сталкивался с Пёухёненом на льду, он был уверен, что все это было одним большим преувеличением — оправданием, подпитываемым эго, чтобы преуменьшить мастерство соперника. Потому что, ну серьезно, насколько отвлекающим может быть один финский парень? Конечно, он видел, как публика реагировала на финна: находчивый, молниеносный ум, лицо с несходящей улыбкой, все интервьюеры мгновенно попадали под его чары. В сочетании с его упорством на льду было неудивительно, что он взлетел до небес в глазах общественности. Но если кто-то не мог справиться с его легким флиртом, то это больше походило на личную проблему.

—

Он ждет у багажной ленты, когда слышит, как какие-то шептания начинают кружиться вокруг него, словно порыв ветра, отвлекая его внимание от телефона и направляя на фигуру, одетую в темное. Женщины рядом с ним указывают на нее, хихикая между собой, и он улавливает, кажется, слово «Йере». Боян опускает голову, но не сводит с силуэта глаз, стараясь казаться незаметным — но, вероятно, просто выглядит сталкером. И, в общем, да. Это он. Пёухёнен во плоти, с фирменным горшком на голове, выглядывающим из-под его старомодной черной толстовки с капюшоном. Ходят слухи, что раньше он был блондином, но по приколу решил перекраситься в черный цвет. Или, может быть, чтобы запугивать соперников. Тем не менее, Боян не понимает, как прическа-горшок может посеять страх в сердцах противников Пёухёнена. Большинство людей с подобными модными решениями были детьми, которых родители таскали в парикмахерские в торговом центре. Непроизвольно, все еще украдкой поглядывая на Пёухёнена, Боян невзначай задается вопросом, такого же ли цвета у финна волосы на лобке, и, словно читая его мысли, парень поднимает взгляд из-под темных ресниц и с пугающей легкостью останавливает его на Бояне. Бояну приходится физически напомнить себе, что нет, люди не могут читать его мысли. Прищур узнавания мелькает на лице Пёухёнена, но, похоже, исчезает так же быстро, как и появился. Однако и Бояну требуется мгновение, чтобы осознать, что его поймали с поличным, Пёухёнен выдерживает его пристальный взгляд, с жаром отвечая. Это одновременно и тревожит, и гипнотизирует. Голубые глаза сверлили его с такой же пристальностью, с какой ястреб может смотреть на добычу. Боян нервно облизывает губы, не совсем уверенный, что делать дальше. Однако прежде чем его вынуждают принять решение, он слышит что-то резкое по-фински, скорее всего, какую-то вариацию «Блять!», и Пёухёнен разрывает контакт. Боян возвращается в настоящее и наблюдает, как финн почти комично пытается поймать свой багаж на ленте — и Боян ничего не может с собой поделать: он фыркает от смеха. Взгляд возвращается к нему, и Пёухёнен глупо улыбается, харизматично подмигивая Бояну, прежде чем отчалить, таща за собой большой чемодан на колесиках. И, что ж, на этом все. Боян остается стоять в одиночестве, наблюдая за своим собственным багажом с тревожным чувством веселья. Он не совсем уверен, что может правильно оценить то, что только что произошло, и даже не уверен, хочет ли он этого, но он замечает, как внутри него что-то начинает трепетать. Возможно, это вызов. Что-то наполовину сформировавшееся в глубине его сознания, как в то самое раннее утро, когда ты крепко зажмуриваешь глаза, всего на мгновение дольше, желая, чтобы хоть какой сон вернулся на сцену твоего сознания. Но у него звонит телефон, момент рассеивается, и вскоре он заполняет анкеты на таможне и в отеле и встречается с одноклубниками за ужином. Только несколько часов спустя, когда он лежит в своей постели гостиничного номера, на ум приходит встреча около багажной ленты. Конечно, финн просто немного глуповато пофлиртовал, как и сам Боян. Одно лишь бахвальство, ничего серьезного. Если его товарищи по команде сочтут Бояна легкодоступным, то он вполне спокойно это переживет с высоко поднятой головой. На самом деле, ему даже будет приятно.

—

Они не какие-то гранды, Боян это знает, поэтому его не удивляет, что арена заполнена лишь частично. Парочка преданных болельщиков, несколько местных жителей, которые хотят посмотреть хоккейный матч, но ничто и близко не похоже на переполненный стадион. Он бездумно грызет свою каппу, скрежеща зубами по податливой резине. Боян вспоминает, как много лет назад его впервые затошнило от вкуса, но теперь данный ритуал стал успокоением. Что-то, чем можно заняться, пока его руки засунуты в гигантские перчатки для защиты. Его одноклубники выкатываются на лед, пока он ждет своей смены — другая команда следует их примеру. Боян не осознавал, что задержал дыхание, пока не издал громкий вздох, зацепившись взглядом за лицо Пёухёнена, когда тот обменивался шутками со своей командой, выкатываясь на лед. Он корчит глупые рожи, несмотря на серьезную атмосферу вокруг. И тут он видит Бояна, не то чтобы совсем останавливаясь, но определенно замедляясь, немного заворачивая коньком дугу, чтобы оказаться лицом к Бояну для лучшего обзора. Глаза финна снова сканируют словенца, как и раньше у багажной ленты, только на этот раз те загораются. И он снова подмигивает, словно невзначай. Боян хмыкает, показывая не то заинтригованность, не то раздражение. Он крепче сжимает свою клюшку и решает не оставаться в долгу — подмигивая в ответ. Он бы солгал, если бы сказал, что ему не доставляет удовольствия, когда Пёухёнен широко и голодно улыбается, как будто нашел новую игрушку для забавы. Боян думает, что, возможно, он допустил ошибку, но, прежде чем он успевает задуматься над этой мыслью, игроки на льду занимают свои позиции, вброс шайбы, и матч начинается. Пёухёнен играет, за неимением более поэтичного слова, агрессивно. Несмотря на то, что он игрок обороны и, похоже, не обладает значительной массой, он часто с безрассудной самоотдачей бросается прямо на сокомандников Бояна. Сомнения Бояна, связанные со слухами о флирте финна, только усиливаются, он не уверен, что финн вообще может хоть слово бросить. Только после еще пары неудачных попыток прорваться сквозь оборону «Рэмпейджерс» Бояну говорят выходить на лед. Взгляд Пёухёнена немедленно приковывается к нему. Когда они занимают позицию на вбрасывании, он проезжает мимо Бояна, не глядя, и небрежно, словно обсуждая погоду, говорит: — Неплохая палка. Боян смеется из-за отсутствия более внятной реакции, что кажется неправильным шагом. Пёухёнен разворачивается, чтобы проехаться назад, и встречается взглядом с Бояном, в котором теперь что-то зажглось. Сама фраза глупая, юмор почти на уровне начальной школы. Само по себе это даже не особенно непристойно, но что-то в том, как Пёухёнен произносит это тихим голосом, добавляет откровенно безумную долю недосказанности. — У тебя тоже, — кричит Боян, не задумываясь, возможно, с опозданием, поскольку он привлекает несколько растерянных взглядов своих одноклубников. — Ох, э, проехали, — он показывает большие пальцы в однозначном жесте, демонстративно игнорируя сверлящий его взгляд финна. С ним все будет в порядке. Все нормально. Да? Пёухёнен впечатывает Бояна в борт через несколько мгновений после того, как тот получает шайбу. Он низко опускает бедра и врезается в него, в его глазах вспыхивает радостный огонек, когда Боян падает, потеряв шайбу. Если раньше Пёухёнен был сосредоточен на поддержании стойкой обороны «Рэмпейджерс», то теперь он уделяет Бояну вдвое больше внимания. Прилипший к нему, как банный лист, Йере, похоже, оставался непоколебим в своей тактике, какие бы схемы или лазейки Боян ни пытался найти. И само по себе это было просто раздражающе, но собственное здравомыслие Бояна начинало пошатываться. Во время суматохи на льду не так много времени для болтовни, но раз за разом Пёухёнен скользит мимо него, понизив голос и нарезая круги вокруг Бояна. — Я мог бы показать тебе, как нужно кидать палки, что скажешь? — Может, выпьем, когда я выиграю? — Может, я и займусь тобой попозже. Пока присматриваюсь. Флирт совсем детский, объективно плохой. Элементарный, глупый и несмешной. Но срабатывает на Бояне. Он говорит себе, что его лицо горит только от напряжения, но его концентрация ускользает — катание Бояна становится беспорядочным, он небрежно обращается с клюшкой, и на сегодня с него хватит, решает его тренер. Его просят смениться прямо перед концом третьего периода. Они проигрывают четыре шайбы, и ситуация выглядит мрачновато, а Боян покраснел так сильно, как не краснел с подростковых лет. Пёухёнену удается нанести еще один удар, который больше всего поражает Бояна: — Милый, когда волнуешься, — говорит финн, слегка шлепая Бояна по заднице своей клюшкой. Когда Боян садится на скамейку запасных, он намеренно избегает всезнающих взглядов своих одноклубников. Смущение и стыд борются внутри него, перемешиваясь с всплесками чего-то, чему он прямо сейчас не осмеливается дать название. Не сейчас, когда все вокруг по-прежнему бурлит с примесью адреналина. Словно по мановению волшебной палочки, Пёухёнен дает больше свободы на льду новому правому вингеру «Эйсов». Недостаточно, чтобы тот поразил ворота, но достаточно, чтобы казаться заметно, ну, более дружелюбно настроенным. Меньше похожим на лису, загоняющую в угол полевую мышь. «Эйсы» без сенсации проигрывают, и Боян знает, что команда все равно будет отмечать от души. В этот момент он решает задержаться, чтобы избежать ожидаемых насмешек со стороны своих одноклубников. Если и было что-то, что он терпеть не мог, так это большое жирное «Я же тебе говорил», брошенное в лицо. По крайней мере, пусть они выпьют немного, прежде чем он присоединится, считает Боян.

—

Он ждет за пределами арены, копаясь в своем телефоне в поисках GPS-сервиса. Хотя он примерно знает, как отсюда пройти к отелю, он, надо признать, страдает чуть большим топографическим кретинизмом, чем ожидал, особенно без помощи своей команды, которая будет сопровождать его. Боян вздыхает и подходит ближе к зданию, отчаянно пытаясь подключиться к Wi-Fi, но безуспешно. И он продолжает тыкать большим пальцем в сенсорный экран своего телефона в основном от разочарования. — Хороший матч, — слышит Боян откуда-то позади себя голос, слишком знакомый после сегодняшнего. Он вздрагивает и напрягается, но оборачивается. В жизни Пёухёнен ниже Бояна ростом, что кажется неожиданным. На льду тот излучает мощную энергию. Но в данный момент, прямо за раздвижными стеклянными дверями на арену, он смотрит на Бояна из-под темных ресниц опасными глазами, и у Бояна есть мгновение, чтобы полностью рассмотреть его черты, не отвлекаясь на шлем: стальные голубые глаза, кольцо в одной ноздре и гвоздик в другой (конечно, оба снимаются на время матчей в целях безопасности), островок редких волос на лице вдоль линии подбородка, подчеркнутый усами. Очевидно, он несколько раз провел руками по волосам, культовая стрижка под горшок взъерошена и неаккуратна. Его глаза — обычно напряженные, сосредоточенные, но сейчас усталые — мягче по краям. Боян пытается сделать шаг назад, для собственной безопасности, но обнаруживает, что врезается в бетонную стену здания. Пойман в ловушку, бежать некуда. — Ты тоже был неплох, — говорит Боян, не уверенный, куда ему следует смотреть. Он делает вдох, собираясь с духом. Он ведет себя нелепо, говорит он себе. Выпрямившись, Боян заставляет себя посмотреть Пёухёнену в глаза. — Правда? — финн загорается, по-видимому, удивленный, что забавляет Бояна. Он расслабляется еще больше, позволяя улыбке тронуть его губы. — Э-э, да. Ты действительно надрал нам задницы, чувак. Да и мне пару раз дал по жопе. — Человек-жопа, — отвечает Пёухёнен, кивая и указывая на Бояна. На мгновение тот сбит с толку, задаваясь вопросом, шутка ли это или парень напротив просто запутался в переводе. — На самом деле я больше по сиськам, но, конечно, я могу оценить красивую попку, — отваживается он, сохраняя игривый тон. — Нет, нет, ты упал на жопу. Человек-жопа, — его лицо смертельно серьезно, но губы подергиваются, и теперь Боян все понимает. Все сходится. Из него вырывается взрыв смеха — и это этот придурошный вызвал в нем такие эмоции? — Ебать ты дерзкий, — выдыхает Боян сквозь смех, и Пёухёнен присоединяется к нему, что рассеивает все оставшееся напряжение. — Да, я ебать, — пауза, и он делает движение, как будто собирается приблизиться к Бояну, но решает не делать этого. Выражение его лица меняется на более спокойное, все как с выключенным вентилятором; вы не осознаете, что на фоне постоянное электрическое «ж-ж-ж», пока оно не стихнет. — А я думал, ты Пёухёнен, — Боян без особого энтузиазма шутит, просто чтобы заполнить тишину. — Йере, зови меня Йере. — Йере, — отваживается Боян, кивая. Технически он знал это, но человек, стоящий перед ним, был Пёухёненом так долго, что это кажется странным. — А ты Боян, да? — спрашивает он, и имя кажется мягким, как теплая глина, когда он произносит его. Проходит мгновение, прежде чем он добавляет: — Я не знаю Ливерпуль. Хочешь чего-нибудь выпить и поужинать? — А что насчет твоих одноклубников? Они не хотят отпраздновать вашу победу? Йере фыркает и скрещивает руки на груди. — Они идут туда, где мне неинтересно. Слишком много людей. — Я… э-э… — мозг Бояна на мгновение замирает. Какая бы тишина ни стояла вокруг, теперь она медленно заполняется хриплыми звуками ночной жизни, доносящимися отовсюду, и он вроде бы пообещал своим товарищам по команде, что присоединится к ним, но, сходится на том, что у него есть немного времени. Пёухёнен — Йере — кажется достаточно милым, и кто знает — может быть, поближе познакомиться с ним было бы не плохо. Узнать человека, скрывающимся за шлемом. Это могло бы помочь уменьшить неловкость на льду. — Я… бы мог пропустить пинту пива, да. Йере широко улыбается, и что-то в груди Бояна начинает щебетать.

—

В конце концов они оказываются в уютном местечке поблизости под названием «Snugs», каком-то баре, где подают индийскую еду навынос и не работают сушилки для рук в туалетах. Боян не уверен, почему они выбрали именно это место, но здесь темно, тихо и дешево. Три качества, которые прямо сейчас ему важны. Последнее, что ему нужно, — это тратить деньги, которых у него нет, и столкнуться с кем-то из своих одноклубников. Он не уверен почему, но эта последняя мысль вызывает особенно неприятное чувство. Йере заказывает им двоим пива и немного чипсов и протягивает один из напитков Бояну, их пальцы на мгновение соприкасаются. Затем он уводит их от пустующей барной стойки в угловую кабинку, куда проскальзывает, комично покачиваясь и шевеля бровями в сторону Бояна. — Липко, — говорит он. — Могу себе представить, — отвечает Боян, следуя его примеру и проскальзывая внутрь. Он оставляет значительное пространство между собой и Йере, но не настолько большое, чтобы показаться грубым. Серьезность вопроса: «Эй, что я здесь делаю?» — все сильнее нависает над его плечами, но бар увеличивает громкость музыки, и Боян с удовольствием заглушает свои мысли. — Романтический ужин, хах? Пиво и чипсы. — Ага, очень романтично, — Боян решает подыграть. Он считает, что если все, что делает Йере, приводит людей в замешательство, то он просто не даст ему того, чего тот хочет. Боян и сам был не профаном, когда дело касалось флирта, и теперь более чем готов был это доказать. Он подцепляет чипсину и спрашивает: — Ты всегда хотел быть хоккеистом? — Не всегда, нет, нет. Возможно, музыкантом. Но сейчас я занимаюсь хоккеем. Я все еще молодой, — говорит Йере, подмигивая. Однако подмигивание едва заметно, поскольку слух Бояна обостряется при упоминании музыки. Далекое воспоминание о том, как он ребенком кричал в микрофон, всплывает в подсознании, и он нежно улыбается. — Да иди ты, — игриво говорит он, толкая Йере. — Я тоже хотел стать музыкантом. — Правда? — Йере, кажется, приятно удивлен и немного придвигается — скорее всего, чтобы лучше расслышать Бояна из-за музыки, которую включили на максимум. — Угу, — кивает Боян, делая глоток своего пива. — Много лет учился играть на гитаре и петь, но в итоге пришлось выбирать, и выбор пал на хоккей, у тебя тоже? Йере двигается еще ближе к Бояну, который смутно ощущает, как чья-то рука закидывается на подголовник диванчика, едва заметный намек на прикосновение к его плечам. Одна часть Бояна не возражает против контакта, сближения. Но другая? Интересно, какой процент из происходящего правда, а какой — игра? Но он делает еще один глоток своего напитка и прогоняет эту мысль прочь — что не так уж и трудно. — Да, да, — говорит Йере, наблюдая за Бояном теперь с нескрываемым восхищением. — Я играю на барабанах, немного читаю рэп, — он поспешно ставит свою кружку, имитируя битбоксинг, и при этом чуть не опрокидывает свой напиток. Боян смеется, когда Йере пытается спасти кружку, что, к счастью, ему удается — и в качестве награды Йере делает большой глоток. Когда он ставит кружку на стол, Бояну приходит в голову идея. Он протягивает руку, прежде чем успевает хорошенько подумать, и вот оно — удивление в глазах Йере. Оказывается, Йере был не единственным, кто мог играть роль кокетки. — У тебя пена на усах, — говорит Боян, с ухмылкой проводя по ним большим пальцем, прежде чем отправить их в рот. От него не ускользает, как Йере смотрит на него. — Шлюха, — невозмутимо произносит Йере. — Ты такая шлюха, — однако он не может долго сохранять это выражение лица, и из него вырывается хихиканье. И подобно реке, несущейся вниз с горы, Бояна тоже охватывает смех; он бессилен сопротивляться. — Ой, а ты не такой как будто бы! — Боян поддразнивает в ответ. — Я о тебе наслышан. — Что ты обо мне слышал? — парень наклоняется, чтобы опереться одним локтем на стол, подпирает голову и хлопает ресницами, глядя на Бояна. Йере обезоруживающе мил. Несмотря на то, что он выглядит так, словно сошел с обложки журнала про альтернативный рок, у него лицо щеночка, которого хочется завернуть в одно-два одеяла. И именно по этой причине Боян бросается на амбразуру, неуклюже и, возможно, глупо. — Ты правда трахаешься с кем-то из каждой команды, против которой играешь? — вырывается у него прежде, чем он успевает опомниться. Брови Йере взлетают вверх, а затем в замешательстве сходятся на переносице. Он выглядит почти обиженным, и Боян мгновенно сожалеет о своем вопросе. Он даже не уверен, как тот вообще появился. — Так вот, как ты думаешь обо мне? — Это то, что я слышал, — говорит Боян, смущенно отводя глаза и потирая рукой затылок. — Просто, э-э, слухи в раздевалке. — Я флиртую, да, по приколу. Может быть, трахаюсь. Но не всегда. Человек должен стоить моего времени, — Йере демонстративно шмыгает носом, встряхивая головой, чтобы убрать волосы с глаз. Боян прикусывает губу, чувствуя нарастающее чувство вины — возможно, ему не следовало говорить ничего из этого. Может быть, он неправильно истолковал всю ситуацию, и этот парень, Йере, просто и правда пытается завести себе друга. Но шестеренкам недолго оставалось скрежетать, прежде чем Йере спросит: — Ты хочешь трахнуть меня? Ты поэтому спрашиваешь? Боян почти уверен, что у него не все в порядке с головой. Его рот принимает различные формы, но никаких звуков не выходит, как бы сильно он этого ни хотел. Он знает словенский, английский и немного испанский, но, кажется, ничего сейчас не складывается в слова. Йере кладет руку на запястье Бояна, нежно, но надежно. — Потому что я бы трахнул тебя, Боян. Если бы ты попросил меня об этом. — Это то, чего ты хочешь? — Я буду тем, кем ты хочешь, чтоб я был, — шепчет Йере, обдавая шею Бояна таким горячим дыханием, что это заставляет последнего резко дернуться назад — слишком резко. Он скрывает свое смущение сдавленным смехом и приходит в себя, откидываясь на спинку. — Буду иметь в виду, Пёухёнен. — Йере, — фыркает финн, на мгновение отрываясь от Бояна, чтобы запихнуть в рот несколько чипсов. — Я сказал называть меня Йере. Боян моргает. — Йере, — говорит он. — Боян, — откликается парень напротив с ноткой вызова в голосе. Что-то вспыхивает в груди Бояна. — Как бы ты это сделал? — А? — Йере приподнимает бровь, запихивая в рот очередную пригоршню острых чипсов, и Боян знает, что тот провоцирует Бояна произнести предложение вслух, ну что ж. Вызов принят. — Трахнул бы меня, — с придыханием выдавливает он, удивляясь хрипоте собственного голоса. Он просто дразнит Йере, говорит он себе. Парень, сидящий перед ним, уже прикончил больше половины еды, и в этот самый момент у него на бороде скопилось еще больше пивной пены. Боян ни за что не позволил бы себе упасть в пропасть влечения к какому-то незнакомцу. Однако чья-то рука внезапно поглаживает внутреннюю сторону бедра Бояна, и, словно открывается воздушный шлюз, из легких Бояна выходит весь кислород. Музыка окутывает их, как плащ, защищая от остального мира. Прямо сейчас все, что существует, — это Боян и Йере; последний при этом превращается во что-то темное и голодное. Его глаза закрываются, рот слегка приоткрывается, язык высовывается, чтобы облизать губы. — Может быть, в раздевалке, — начинает Йере, приближаясь. Его губы нависли над краем уха Бояна. — Чтобы ты думал обо мне всякий раз, когда заходишь туда. Я бы сначала опустился перед тобой на колени, прижался губами к твоим боксерам. Подразнил бы немного. Схватил бы тебя за бедра и направил в свой рот. Попробовал тебя на вкус, — у него хватает наглости хихикать в перерывах между своей тирадой, и Боян пользуется возможностью отхлебнуть пива, но это ни капельки не останавливает Йере. — Засунул бы в тебя палец, может быть, два. Растягивал бы медленно, словно… Услышав это, Боян давится своим напитком. Пиво брызжет у него изо рта на футболку. — Черт, извини, я, э-э… — Боян замолкает, когда замечает, что глаза Йере смотрят вниз, на его грудь. Он четко и с неловкостью осознает тот факт, что сквозь влажную ткань выглядывают его соски, холодные и чувствительные. Он размышляет о том, где, черт возьми, находится его отель, если идти от этого паба, когда Йере, наконец, поднимает глаза и отводит их от груди словенца, выражение его лица смягчается. Забавно, но пивная пена все еще у него на бороде. — У меня есть сменная одежда на катке, так что ты не, э-э, замерзнешь, — говорит Йере. Боян всматривается в его лицо в поисках каких-либо следов двуличия или скрытых мотивов, но ничего не находит. Однако, как будто почувствовав его колебания, Йере добавляет: — Если хочешь, конечно. Боян снова пытается мысленно проложить маршрут отсюда до своего отеля, но его мозг и так словно костер с пеплом, поэтому он смиряется с единственным вариантом, который перед ним стоит. — Я… да, я был бы очень признателен. Спасибо тебе. — Не за что, — Йере улыбается, и Боян понимает, что тот говорит искренне.

—

Обратный путь на каток, к счастью для Бояна, оказался коротким. Температура упала, и он борется с тем, чтобы не задрожать. Йере, должно быть, заметил это, потому что он дружески и ни к чему не обязывающе обнимает Бояна за плечи. — Почти пришли, Человек-жопа, — ему ненамного теплее, и Йере приходится даже немного приподняться, чтобы обхватить словенца, но Боян ценит это чувство и позволяет тому задержаться вопреки здравому смыслу. — Я просто дразню тебя, — говорит Йере ни с того ни с сего. Они сворачивают в переулок. — Извини? — Да, извини, если тебе из-за этого некомфортно. — О, нет, извини. Я… — Боян смеется, и Йере озадаченно смотрит на него. — Я сказал «извини» для получения дополнительных разъяснений. Сначала я, э-э, не понял, о чем ты говоришь. Тебе не нужно извиняться за мою неуклюжесть. — О, — выдыхает Йере, и облегчение озаряет его лицо. — Хорошо. Потому что тогда я говорю серьезно. — Прос… эм, что? — Все, что тебе нужно сделать, это попросить, Человек-жопа, — смеется он пронзительно и музыкально. Боян краснеет, но, тем не менее, обнаруживает, что смеется вместе с ним. Их пара, должно быть, представляет собой то еще зрелище.

—

Боян сомневался, что каток вообще еще открыт, но чудесным образом они находят боковую дверь, которая осталась незапертой. Внутри темно, и требуется некоторое время, чтобы сориентироваться, но двум молодым людям удается найти главный коридор, ведущий к раздевалкам. Бояну неприятно признавать это, но он находит утешение в том, как Йере берет его за руку, ведя по темному комплексу. — Думаю, наша здесь, — говорит он приглушенным голосом. Они входят в затемненные раздевалки, почти идентичные, но композиционно противоположные тем, в которых Боян был сегодня ранее. — Нашел свою сумку, — говорит Йере, наконец отпуская руку Бояна. Тот смотрит на свою ладонь, и им овладевает смутное чувство опустошенности. Боян и не подозревал, насколько теплой была рука Йере. Он сгибает ее и поднимает вверх, наблюдая за Йере сквозь пальцы. Парень перед ним почти требует, чтобы Боян смотрел на него; его хрупкая фигура танцует между костяшками пальцев Бояна. С того момента, как Боян заметил его вчера в аэропорту, внутри него что-то изменилось, осознавал он это или нет. Йере Пёухёнен был так же притягателен на льду, как и вне его. Это было само собой разумеющимся. Это могли видеть как болельщики, так и другие игроки лиги. Но оказаться с ним лицом к лицу, когда все внимание финна было сосредоточено на нем, — это было нечто совершенно иное. Боян не знал, в какой форме должны проявляться эти чувства, но он знал, какими они были — и по какой стремительной траектории они двигались. Издалека он слышит, как Йере роется в шкафчике, застегивает молнию на сумке, и, прежде чем он позволяет себе слишком долго об этом думать, Боян снимает футболку и несколькими быстрыми шагами подходит к парню. Он хватает Йере за руку и говорит: — Иди сюда. Боян не встречает сопротивления, когда тащит Йере в душевую, сердце громко бьется в его груди. Боян включает душ в одной из кабинок и с диким голодом наблюдает за тем, как Йере снимает с себя остальную одежду, затем словенец шагает в кабинку и обхватывает рукой наполовину затвердевший член финна. — Ох, — скорее выдыхает, чем говорит Йере, и тут же понимает намек. Одежда падает на пол, и Боян тянет его под струю для поцелуя. Он прижимает Йере к стене, полностью используя все свое преимущество в росте, смесь вожделения, разочарования и восторга борется в нем. — Ты пиздец как меня раздразнил, — говорит Боян, царапая зубами бледную кожу на шее Йере. — Сначала на льду, потом в баре, — прикусывает он губу, вызывая хныканье, переходящее в стон. — И теперь ты думаешь, что все так просто сойдет тебе с рук? Йере хватает наглости хихикнуть, впиваясь пальцами в бедра Бояна, чтобы притянуть их тела вплотную друг к другу. — Боян стал храбрым, — и, боже, даже сейчас он его дразнит. В отместку словенец обхватывает рукой твердый член Йере, поглаживая его до тех пор, пока слова финна не превращаются в нуждающийся, жалобный звук. И Боян обнаруживает, что очарован, в трансе. Сколько людей прикасались к Йере подобным образом? Сколько раз он сам прикасался к себе подобным образом? Боян покрывает небрежными влажными поцелуями нижнюю часть челюсти парня, вниз по горлу и вдоль ключицы, беспомощно ища ответы на эти вопросы в каждом доступном уголке и изгибе его тела. Он проводит пальцем по шрамам и синякам и с внезапным чувством голода осознает, как сильно ему хочется узнать о каждом из них. Кажется, Боян мог бы разрушить и заново слепить Йере одной своей рукой, но у него другие планы. Он опускается на колени и цепко кладет руки на бедра Йере, поглаживая большими пальцами мышцы и косточки на них. Часть Бояна колеблется — технически он никогда этого не делал. Думал об этом? Конечно. Кто этого не делал? Но само действие — это нечто совершенно новое для него; мост, который он потом не сможет сжечь. Вода сверху обрушивается на него дождем, и Боян прикусывает нижнюю губу. Йере, должно быть, чувствует его колебания, потому что нежная рука проводит по его мокрым волосам, вниз по линии подбородка и чуть приподнимает его голову — недостаточно, чтобы Боян наглотался воды по самые легкие. — Ты не обязан, если не хочешь. — Я хочу, — ловит себя на том, что говорит, Боян, и что-то переворачивается у него в животе. Он снова прижимает бедра Йере к стене, открывает рот и принимает внутрь член парня напротив. В душевой тепло и влажно, а звуки, которые издает Йере, еще больше раздувают угли костра страсти. Та же самая рука, которая несколько мгновений назад так бережно перебирала его волосы, теперь вцепилась в них изо всех сил. То, чего Бояну не хватает в технике, он пытается восполнить энтузиазмом. Он давится всего несколько раз, и ему приходится отстраняться, чтобы глотнуть воздуха, заменяя рот рукой, но, судя по выражению лица Йере, Боян не так уж и безнадежен. — Боян, Боян, блять, — говорит Йере, покачивая бедрами. Боян осмеливается украдкой взглянуть вверх и видит, что Йере сверлит его взглядом, нахмурив брови, струйки воды стекают по его лицу, шее и груди. Боян пытается обхватить свой член и надрачивает в темпе нарастающего ритма. Он вращает языком, качает головой и пытается повторить каждый запоминающийся минет, который ему когда-либо делали. Он чувствует себя чем-то вроде сексуальной симуляции; усердие, с которым он отсасывает, просачивается сквозь нечто большее, чем чистая, необузданная сексуальная энергия. Но, он полагает, это должно что-то значить. Прежде чем кто-либо из парней успевает кончить, Йере выходит изо рта Бояна и опускается вместе с ним на пол, разбрызгивая вокруг них воду. Он почти овладевает Бояном бесстыдным и грязным поцелуем и замыкает мозг Бояна так, как не было с тех пор, как он впервые обнаружил, что дрочит, будучи молодым, возбужденным подростком. Руки находят опору на влажной плоти, и тела прижимаются друг к другу, когда Боян кончает первым, внезапно и возбуждающе, и Йере быстро следует его примеру. Когда Йере кончает, его глаза закрываются, а рот приоткрывается с выражением лица, которое Боян мог бы описать почти как безмятежное. Он кончает струйками на грудь Бояна; горячими и густыми. Несколько заблудших капель попадают на его челюсть, и он обнаруживает, что не против. Тихий, нуждающийся стон срывается с его губ. Боян прижимает финна ближе к своей груди, и они позволяют воде из душа поглотить их. — Липко, — наконец произносит Йере в шею Бояна, эхом повторяя сказанное чуть ранее. Вроде недавно, а кажется, что прошла целая жизнь. Боян лишь смеется в ответ. — Вот для чего нужен душ. — Умный Боян, — говорит Йере. Он со стоном приподнимается и улыбается Бояну сверху вниз, а затем целует его. Это сильно отличается от поцелуя, которым он одарил Бояна всего несколько минут назад; тот, что когда-то был сексуальным и ищущим, теперь целомудренный и игривый. Боян замирает. Йере отстраняется с печальным видом. — Ах, прости, прости. Слишком милый, — подмигивает он, но действие кажется вымученным. — Я забываю, как себя вести. Йере не двигается сразу, что только разжигает огонь тревоги, который начинает подкрадываться к горлу Бояна в его пост-оргазменном сознании. Звук душа начинает превращаться в жужжание в ушах Бояна. — Все норм, чувак, — говорит Боян. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, что угодно, но ничего не приходит на ум. Он способен сосредоточиться только на тепле и влажности тела напротив и неудобных плитках душа под спиной. Йере начинает вставать, но Боян инстинктивно крепче обхватывает его ногой за талию, чтобы удержать на месте — к удивлению их обоих. Боян хочет большего. Очевидно, что не просто секса, по крайней мере, не в этот конкретный момент, но он хочет чего-то безымянного, всепоглощающего и явно эгоистичного. Тревога достигла своего максимального потенциала и раскололась, как яйцо, открывая гораздо более масштабное, надвигающееся осознание. Ему действительно нравится Йере. Между ними не могло быть ничего подобного, не было ни малейшего шанса, что Боян был чем-то большим, чем очередная интрижка. Но, возможно, это цена, которую ему и его хрупкому сердцу приходится платить за связь с одним из самых харизматичных игроков лиги. Его сердце щемит при мысли о том, сколько других людей выстроились в очередь, чтобы безальтернативно и невзаимно выразить свое обожание к Йере Пёухёнену. Поэтому он эгоистично целует его в ответ — прощальный подарок, по крайней мере, на данный момент. И, как бы там ни было, Йере охотно ему отвечает. Боян находит утешение в этом контакте.

—

Темная футболка квадратная и слишком большая, но она, к счастью, сухая и пахнет тем же дезодорантом, которым пользовался Йере ранее. — Ты выглядишь как мини парень. Боян закатывает глаза, раскидывает руки и поворачивается, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Он уже достаточно устал, чтобы флирт Йере (если его вообще можно так назвать) просто отскакивал от него, как от брони, разве не в этом был смысл сегодняшнего вечера? Испытание огнем или что-то в этом роде. — Думаю, тут вайбы не «парня», а «секса на одну ночь, который ждет, когда достирает машинка». Нижняя губа Йере выпячивается. — Да, да, может быть. Но еще, может быть, и парень, кто знает, — он пожимает плечами таким образом, который можно охарактеризовать только как подчеркнуто беспечный. Ох. Боян нервно сглатывает. Йере просто дразнит его, и Боян категорически отказывался допускать, чтобы эти слова осели на подкорке его сознания. — Что ж, я ценю, что ты позволил мне воспользоваться своей футболкой. Я верну ее завтра после матча. — Звучит заманчиво, Человек-жопа, — Йере пренебрежительно машет рукой, и Боян готов поклясться, что на мгновение видит в его глазах что-то похожее на разочарование, но вокруг них воцаряется тишина, прежде чем Йере добавляет: — Я голоден. Боян вздыхает в знак согласия. — Ну, кто-то съел все чипсы. — А ты только член, — хихикает Йере. — Тебе повезло, что я не воспользовался зубами, — отвечает Боян с шутливым клацаньем. — Может, нам стоит как следует поесть? Йере кивает и с энтузиазмом потирает свой живот. — Голодный, — говорит он, резко переворачиваясь на пятках.

—

Они оказываются в «Макдоналдсе», что, откровенно говоря, смущает. Но они освободились так поздно, что большинство заведений уже перестали подавать еду в такой поздний час, так что их ждал прекрасный ужин из куриных наггетсов, чизбургеров и молочных коктейлей. Боян наблюдает с кассы самообслуживания, как несколько пьяных девушек обсуждают какую-то драму; семья туристов пытается уговорить своего ребенка съесть что-нибудь, что угодно, пожалуйста. Обычные люди, делающие обычные вещи. И, стоя рядом с Йере, который раз за разом нажимает на кнопку для Макнаггетсов (10 штук), одетый в его футболку, он тоже позволяет себе чувствовать себя обычным человеком. Никаких хронических переездов, никаких мыслей о том, чтобы быть задрафтованным в более крупную и престижную лигу, никаких пресс-конференций. Только он и Йере, заказывающие что-то перекусить поздно вечером. Два друга, живущие нормальной жизнью. Вместе. Грудь Бояна вздымается при этой мысли. Сегодня вечером он может думать обо всем этом, говорит он себе. Чья-то рука обхватывает его за плечи и притягивает к себе. Он возвращается из плена своих мыслей обратно на землю. — Чего хочет мини парень? — Я выше тебя, — со смехом протестует Боян, но эгоистично позволяет себе прильнуть к прикосновению. Взять то, что можно, пока оно еще перед ним. — И возьми мне чизбургер. Может быть, два. — Два чизбургера, — говорит Йере, делая ударение на слове «бургер» таким образом, что Боян находит его акцент все более привлекательным. Они получают свой заказ и плюхаются в ярко раскрашенную кабинку у окна. Достаточно далеко от немногочисленной толпы, чтобы иметь возможность уединиться. Достаточно близко, чтобы не чувствовать себя изолированным. — Ты что, заигрываешь со мной ступней? — спрашивает Боян, хихикая в процессе второго чизбургера. Он заглядывает под стол, а затем снова поднимает взгляд на Йере, который теперь сидит прямо, как шомпол, переплетя большие пальцы и глядя вверх. — Нет, — говорит он, прикидываясь студентом-отличником, но не может долго оставаться в образе. Его брови вздрагивают, и он переводит взгляд обратно на Бояна с мегаваттной улыбкой, дразняще высовывая язык. — Может быть, — поправляется он. — Перестань вести себя как влюбленная школьница перед крашем, — Боян хочет, чтобы это звучало как шутка, но у Йере вытягивается лицо. Недолго думая, Боян ударяет своей ногой по ноге Йере. — Я шучу, — говорит он. — Мы оба знаем, что тебе бы пошла школьная форма. Йере немного приходит в себя, хватаясь за спасательный круг. — Да, да. Ты думаешь, я был бы очень сексуальным в юбке? Боян резко вдыхает через нос. Образ Йере в короткой клетчатой юбке мелькает у него в голове. Раздвинув его ноги на столе, Боян позволил бы себе расстегнуть пуговицы на рубашке финна и использовал бы галстук в качестве удерживающего средства на запястьях — или, возможно, в качестве кляпа. Он думает о том, как трахнул бы его медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Этого достаточно, чтобы свести кое-кого с ума. — Невероятно горячим, — ловит себя на том, что говорит Боян, скорее выдыхая, чем издавая какой-то нормальный звук. Глаза Йере расширяются, прежде чем потемнеть от любопытства. — Буду иметь в виду, — говорит он, постукивая по своему виску, и на его лице играет озорная ухмылка. Он делает большой, хлюпающий глоток своего молочного коктейля и хлопает ресницами, глядя на Бояна. И, да, блять. Боян в жопе.