Put Me Together, Thread a Needle

Именно Йере вспомнил комментарий про юбку, сделанный чуть больше года назад. Маленькие обрывки их пребывания в Ливерпуле часто всплывали, словно записки, нацарапанные на салфетках: незначительные в моменте, но как же их приятно находить впоследствии. Воспоминания из прошлого, которые почти растворились во времени. — А ты… все еще хочешь? — спросил Йере, лежа в постели и перебирая пальцами по волосам Бояна. Свет все еще горел, оба парня лениво прижимались друг к другу, просматривая свои телефоны. Боян прокручивал этот вопрос в уме, расшифровывая все безумные каракули, которые они набросали на салфетках прошлого, — рассматривая их в свете настоящего, сравнивая и противопоставляя, меняя калейдоскоп, пока не получилось что-то узнаваемое, но новое. Он решил, что действительно хочет. Но, может быть, иначе, чем они говорили в первый раз. — Да, — прохрипел он сонным голосом. А потом он зевнул и прижался губами к голове Йере. — Думаю, хочу.

—

Мозолистые руки, больше подходящие для игры на гитарных ладах, возятся с застежками бюстгальтера, но он не сдается. Боян заводит руки за спину, пристально вглядываясь в зеркало во весь рост, большим пальцем несколько раз проводит по ткани, пока не происходит статистическое чудо — крючки соединяются. Он проводит руками по своему торсу и любуется собой, кремово-белым кружевом бюстгальтера, натянутым на широкие плечи и прижатым к волосам на груди. Ситуация теребит что-то в глубине мозга Бояна, точно как пальцы нежно скользят по его лопаткам; приятно и интимно. А снизу обернутая вокруг бедер, плиссированная юбка вересково-серого цвета с шелковыми трусиками под ней — комплект в тон бюстгальтеру. Он позволяет своим рукам скользнуть вниз, разглаживая юбку по бокам, а затем забирается под складки, обхватывает себя руками. Увесистый, приличного размера, расслабленный. Его член дергается сквозь шелк, но больше в предвкушении, чем от того, что текущий момент возбуждает. Он проводит пальцами по одной из лямок бюстгальтера, проводит по ключицам, прикусывая губу, чтобы сдержать улыбку. Он чувствует себя симпатичным. Осторожно, неуклюже, с сохранившимися остатками застенчивости, он выходит из гардеробной и встает перед Йере, который сидит топлес на краю кровати, наблюдая — не с голодом, а с благоговением. — Оу, — выдыхает Йере. — Симпатичный, — говорит он, как будто выдергивая это слово прямо из головы Бояна и натягивая его, как нить, которая связывает их вместе. Боян подходит, забирается на Йере — его Йере — и опрокидывает их обоих обратно на кровать жарким поцелуем, ноги и юбка обхватывают талию финна, и он прижимается к Йере именно так, чтобы потереться пахом. Боян чувствует, как ткань трусиков уже начинает натягиваться. Бояну никогда не требовалось много времени, чтобы возбудиться от привлекательности Йере, и казалось, что добавление любви к этому уравнению только еще больше усиливало его желания. — Тебе нравится? — спрашивает Боян, отстраняясь. — Да, — кивает Йере, сглатывая. Смотрит на Бояна широко раскрытыми голубыми глазами. — Да, очень сильно, — он снова целует Бояна, ища приоткрытый рот, прежде чем провести пальцем вниз по его заросшей щетиной челюсти. — А тебе? — спрашивает он, уткнувшись в щеку Бояна. — Да, очень, — говорит Боян и обнаруживает, что хихикает, подставляясь прикосновениям Йере. Он почти удивлен собственными словами, но в то же время восхищен ими. Ему потребовалось немало мужества, чтобы попросить о том, чего он хотел, — быть тем, кто принарядится для Йере, — но Боян сделал это. Страховочный трос, который Йере заложил в их отношениях, всегда был на месте, всегда был готов подхватить Бояна, куда бы он ни приземлился, и, возможно, именно поэтому Боян медленно, чудесным образом позволил себе начать раскрываться в течение последнего года. Открывая новые грани самого себя, словно блестящие предметы на дне океана. Боян снова трется об Йере, который издает возбужденный возглас при соприкосновении — но он не из тех, кто так легко уступает, когда у него разыгрался аппетит. Йере скатывает Бояна с себя, испытывая теперь непреодолимый голод, когда они лежат на боку вплотную друг к другу, Йере обхватывает его сзади, в то время как рука скользит под юбку, дразня пальцем край трусиков. У Бояна перехватывает дыхание. — Бойчи хочет? — Йере прижимается губами к его уху. От этой формы его имени у словенца по спине пробегают мурашки во всех смыслах этого слова. Боян с нежностью вспоминает, как он объяснил значение Йере после того, как тот подслушал разговор по телефону. То, что начиналось как игривое обращение, быстро превратилось в нечто вроде ласкового прозвища, звучание которого приобретало совершенно новый смысл, исходящий из уст Йере, в зависимости от времени суток и того, что происходило вокруг. — Хочу, — говорит он, извиваясь в поисках контакта, в котором Йере ему отказывает. Он изгибается, чтобы запечатлеть поцелуй на губах Йере, и чувствует, как парень улыбается ему. — Ты уверен? Может, ты слишком миленький, чтобы с тобой можно было поиграть. — Я не сломаюсь, — говорит Боян, потянувшись за еще одним поцелуем, подзадоривая Йере. Шторм и прилив, толкающиеся и притягивающиеся друг к другу в танце по ту сторону океана. Пальцы прижимаются к груди Бояна, задевая кружево, когда большой палец обводит вокруг соска. Йере щелкает по горошинке, тянет за нее, вырывая стон из горла Бояна. И, как будто этого было недостаточно, другая рука Йере решает обхватить член Бояна сквозь трусики и сжать, ощущая его вес и форму. Боян, в перерывах между всем происходящим, умудряется выдавить: — И, даже если бы ты сломал меня, я знаю, ты бы собрал меня обратно. На этих словах Йере низко и глубоко рычит и переворачивает Бояна на живот, поджимая его ноги так, чтобы его задница светила перед Йере, словно маяк. Лицо Бояна уткнулось в подушку, в то время как любящие пальцы финна отодвигают тонкую ткань, и словенец ерзает от ощущения щекочущей его задницу бороды. Он отдается удовольствию.

—

Звук смеха является отличительной чертой этого столика в баре, восклицательным знаком в конце финско-английской мешанины выражений. Боян зажат между плечами людей, которых он знает всего несколько часов, с ухмылкой от уха до уха, которая грозит расколоть его лицо надвое. Он смеется такими красками, о существовании которых и не подозревал. За большим столом сидит горстка ближайших друзей Йере, которые прилетели в город погостить, привезя с собой знаменитые финские тусовки. Со знакомством было быстро покончено, равно как и выпивкой, и Боян сияет, как звезда, под всеобщим вниманием. «О, ты тот самый знаменитый Боян!» заставляет его улыбаться. «Йере все уши прожужжал про тебя!» заставляет его смеяться «А, парень Йере!» заставляет его чуть ли не подпрыгивать на месте, потому что, да, это он! Какая чудесно звучащая комбинация слов! Один из чуваков, Йаакко, обнимает Бояна за плечи и сталкивает их лбами, пока Йере — ликующий, сияющий и, как всегда, непреднамеренно привлекающий к себе всеобщее внимание — рассказывает какую-то историю о том, как он перепутал встречку с поворотом и в итоге совершил самый впечатляющий разворот на 180 градусов, который человечество когда-либо видело. Все смеются, включая Бояна и Йаакко, и Боян ловит взгляд Йере; тайная улыбка, подмигивание. — Он весельчак, да? — голос Йаакко, словно дергая за ниточку, возвращает внимание Бояна к его непосредственному окружению. — Я сказал ему, что если его хоккейная карьера пойдет на спад, он всегда может уйти в стендап. Йаакко издает испуганный, хриплый смешок. — Нет, нет, не дай этой мысли поселиться в его голове. У него и так достаточно самомнения, — шутит он, потягивая пиво. Боян повторяет действие, прислушиваясь к перекликающимся разговорам вокруг него, чтобы понять, есть ли какие-то интересные моменты, к которым можно подключиться, но Йаакко продолжает: — Он тоже думает, что ты смешной. — А? — Йере, — Йаакко кивает головой в сторону своего друга. — Постоянно болтает — что типично для него, — но особенно в отношении тебя. Иногда он присылает нам скриншоты того, что пишешь. Боян смущенно смеется, но он сияет изнутри. — Нет! Боже, пожалуйста, нет, это не может быть правдой. Йаакко опускает глаза на Бояна, и в них вспыхивает проблеск осознания. — О, теперь я понимаю. — Что? — Боян невинно хлопает ресницами. — Вы оба такие, — смеется он. — Что? — Боян повторяет. — Подкалываете друг друга, в ваших отношениях есть перчинка. Боян притворяется смущенным, но он точно знает, что имеет в виду Йаакко. Он полагает, что это одна из многих причин, по которым у них с Йере все получается. Они идеальные партнеры по самым тупейшим и в то же время великолепнейшим каламбурам, а также по бессмысленным шуткам. Зачастую все, что было нужно, — это косой взгляд одного, чтобы вызвать у другого приступ хихиканья, выстраивая друг за другом шутку, как башню из кубиков, пока та не рассыпалась. А потом они с упорством начинали строить ее заново. Боян этого не отрицает. Вместо этого он зовет Йере, сидящего за другим концом стола, привлекая всеобщее внимание. — Ты слышал? Ты перчик! — Что? — Йере прищуривается, это обращение явно сбивает его с толку. — Сфигали я овощ? На этих словах стол взрывается смехом, и Боян с радостью позволяет себе окунуться в него, вместе с Йере.

—

Шквал влажных поцелуев осыпает его кожу, зубы время от времени слегка покусывают, и Боян выгибается навстречу прикосновениям, раздвигая колени еще шире — насколько ему позволяет юбка. Высунутый язык пробует, искушает, Боян восхищенно вздыхает, давая зеленый свет, и Йере устремляется дальше. Сначала словенцу щекотно, так всегда бывает, но он слышит, как Йере бормочет что-то по-фински, говоря ему: «Расслабься, сделай глубокий вдох». Так он и делает. Йере раздвигает попку Бояна ладонями и лижет тугую дырочку с горячей решимостью, посасывая, целуя и поддевая языком, стоны вырываются изо рта Бояна, когда темп набирает обороты. Его пальцы ног поджимаются от удовольствия, и он отдается происходящему — активно насаживается на язык Йере, чтобы трахнуть им себя до одури. Влажные, непристойные звуки доносятся до его ушей, и Боян стонет в подушку, уткнувшись носом в хлопок и перья. Пальцы вцепились в простыни. Он всегда мог рассчитывать на то, что Йере — несмотря на расстояние, на перемены в жизни, на поздние ночи, проведенные за изучением друг друга, — разберет его на кусочки самым правильным способом. Боян со взрывной любовью думает, что теперь это и есть его жизнь: домашний уют, комфорт. Безопасность, позволяющая копаться глубоко в себе и извлекать те части себя, на которые он никогда раньше не осмеливался взглянуть. Язык Йере проникает глубже, и Боян задыхается. Проезжается своим членом по простыни, отчаянно нуждаясь в трении. Литания из хрипов и стонов вырывается из его рта, чья форма напоминает идеальную букву «О», когда он зарывается руками в простыни и толкается навстречу, быстрее, жестче. — Мне нужно больше, — умоляет Боян, — пожалуйста. — Больше чего? — спрашивает Йере, обдавая его горячим дыханием, когда отстраняется. — Тебя, чего угодно, всего. — Игрушку? — Йере снова засовывает свой язык внутрь. — Да, — выдыхает он, — да, все, что угодно. Игрушку. Трахни меня игрушкой. Йере мгновение шарится по сторонам, раздается характерное «щелк-щелк» бутылочки со смазкой, а затем холодный скользкий силикон прижимается к дырочке Бояна. Его заостренный кончик проскальзывает внутрь, вызывая вздох, прежде чем Йере осторожно вводит остальную часть до стоппера. Он прижимается к Бояну, теплый и такой реальный, его свободная рука с любовью обхватывает грудь словенца. Пальцы дразнят соски Бояна через бюстгальтер. — Пожалуйста, — умоляет Боян. — Пожалуйста, поработай этой ебучей игрушкой. — Хех, ебучая игрушка, — хихикает Йере, а Боян стонет явно несексуальным образом из-за непреднамеренной игры слов. Однако какой бы ответ ни вертелся у него на кончике языка, тот испаряется, как только Йере начинает вводить в него фаллоимитатор и аккуратно вынимать. Сначала медленно, слишком медленно, но по мере того, как он ускоряется, его движения становятся обдуманными, он выворачивает его так, что тот проезжается по простате, выбивая из Бояна хриплую литанию: «Блять, блять, блять, да, да, да». Его руки пытаются ухватиться за перекладины изголовья кровати, чтобы найти опору получше, когда он опускает бедра вниз, но его потуги оказываются прерваны. Другая рука Йере обхватывает торс Бояна, чтобы удержать его, ровно настолько, чтобы словенец не мог прижать свой член к матрасу. Он чувствует, как собственная эрекция Йере настойчиво прижимается к его бедру, и в этот момент Бояну кажется, что он может просто воспламениться. — Нет, ты кончишь только от меня, — говорит Йере, крепко удерживая тело своего парня и наказывая игрушкой за инерцию. Боян чувствует, как она натягивает трусики, которые были отодвинуты в сторону, и он раздвигает ноги, страстно желая большего, ногами сбрасывая простыни с кровати. — Пожалуйстапожалуйстапожалуйста, — вырывается у него, когда его желудок сжимается таким знакомым образом, а рот Бояна отвисает, его взгляд становится косым. Трусики натянуты до предела и влажные от предэякулянта, когда он бесполезно трется о воздух, и… Он чувствует себя невероятно, восхитительно хорошеньким.

—

— Йере, нужно споласкивать посуду, прежде чем ставить ее в посудомойку, — вздыхает Боян. Он смотрит на металлические стеллажи перед собой, на теплые тарелки и миски, все еще покрытые остатками пищи, на пар, валящий из посудомоечной машины. Взгляд на часы подтверждает подозрения его уставшего тела — уже поздно, почти одиннадцать часов, и у него почти не осталось сил перемывать посуду. Снова. — А? Нет-нет, все нормально, — Йере сидит за столом, одной рукой подпирая голову, а другой перебирая свои волосы. Он прокрался на кухню, чтобы заварить чай, но в итоге просидел на ней последние тридцать минут. Эти слова он и раньше слышал, когда поднимал этот вопрос, и поэтому Боян ничего не может с собой поделать — он выходит из себя. — Не нормально, — говорит он. Он берет одну из мисок и, перевернув, тычет ею в лицо Йере. — Ты никогда их не ополаскиваешь, и они всегда остаются грязными. На этих словах Йере прищуривает глаза и защищается, скрестив руки на груди. — Тогда просто поставь их мыться по новой. Боян вздыхает, разочарованно проводит рукой по волосам. — Это не… нет! Дело не в этом. Если снова запустить машинку, то все равно на посуде останется корка. — Да это мелочи… — Йере! — огрызается Боян, мгновенно сожалея об этом, но баночка с содовой треснула, и слова брызгают пеной. — Я просто не понимаю, почему ты не можешь послушать меня хоть в чем-то. Ты такой… такой упрямый, иногда я словно со стенкой разговариваю, и… — он обрывает себя. Делает глубокий вдох. Щиплет себя за переносицу. — Знаешь что? Пойду пройдусь, просто… Мне нужна минутка. Йере сидит на месте, освещенный тусклым верхним светом, наблюдая, как Боян проскальзывает мимо него, но не может не пробормотать: — Надень пальто, на улице холодно. — Надену, — говорит Боян — и так и делает. Снаружи темно и чувствуется зимний холод, и Боян сидит на крыльце, засунув руки в карманы пальто. «Это всего лишь посуда», — говорит он себе. Он знает, что у Йере жесткий график, и у него была особенно изнурительная череда тренировок, но дело ведь не только в посуде, правда? Дело в том, что мужчина, которого он любит, может быть до невозможности упрямым, слепым к собственным недостаткам. Боян издает звук разочарования и проводит рукой по лицу. Он знает, что Йере ведет себя так без какой-либо задней мысли, и все же… Боян дрожит. Он не может оставаться здесь вечно. Особенно при таких температурах. У него нет нового плана действий или чего-то подобного, чем можно было бы оправдать его долгое пребывание на улице, но этот выход, по крайней мере, дал краткую передышку, чтобы остудить его пыл — и все остальное в нем. Он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и встает, стряхивая грязь, соль и лед сзади, прежде чем вернуться внутрь. Его встречает звук льющейся воды. Когда Боян вешает пальто, из прихожей ему открывается вид на кухню; Йере, двигая плечами, моет тарелку за тарелкой, медленно, методично и тщательно. В нем не прослеживалось ни капли его обычной напористой энергии. Боян моргает, его сердце учащенно бьется. Он осторожно переступает по ковру на линолеум кухни и обхватывает Йере сзади за талию. Нежный поцелуй в затылок, начальные ноты разговора. — Прости, что я вышел из себя, — бормочет Боян ему в спину. Йере погружается в мелодию его слов, расслабляется от прикосновения. Он продолжает старательно оттирать покрытые коркой миски и тарелки, с его губ пытается сорваться пара невнятных звуков, и Боян рад видеть, что он старается. Наконец, Йере выдает: — Извини, я… Я плохо слушаю. Я буду стараться лучше. Еще один поцелуй, прижатый к едва заметным, коротеньким светлым корням, от которых Боян приходит в восторг. Йере все еще красит волосы, но Бояну нравится, что он единственный, кто может видеть светлые пряди, проглядывающие с такого близкого расстояния. Боян кивает и переминается с ноги на ногу, покачиваясь вместе с Йере, как будто они танцуют, но единственная музыка, которая их окружает, — это шум воды и звяканье тарелок, которые ставят на сушилку. Они стоят так мгновение, Боян утыкается лицом в изгиб шеи Йере. — Люблю тебя, — говорит один из них. — Я тоже тебя люблю, — отвечает другой.

—

Он весь мокрый, покрытый собственной спермой и в полном ауте, но на седьмом небе от счастья. Может быть, дело в уверенности, которую придает его наряд, или в ненасытном взгляде, которым одаривает его Йере, но Боян — размякший, липкий и потный — хочет большего. Он позволяет Йере перевернуть себя на спину, чтобы тот мог бездумно целовать его, но Боян двигается первым, с шипением стягивая испорченные трусики, когда его член, ставший теперь чувствительным, упирается ему в живот. — Трахни меня, Йере, — стонет он. Йере отстраняется от шеи Бояна, которую он покрывал поцелуями, его глаза затуманены похотью, рука на собственном члене — готовый и сам кончить. — Серьезно? Боян садится и толкает Йере так, что спина финна прижимается к спинке кровати, а Боян заползает к нему на колени, словно одержимый; юбка солнышком обхватывает его бедра и скрывает под собой грязное месиво. Он целует Йере до тех пор, пока тот не становится податливым и похожим на пластилин, поскуливая в рот Бояну. — Трахни меня, — рычит он. — Да, да, это я могу, — пытается сказать Йере, прикусывая нижнюю губу в едва сдерживаемой улыбке с расширенными зрачками. «Ты…» и «Не надевай…» вырываются одновременно, оба парня разражаются высоким легкомысленным хихиканьем. — Да? — Я хочу чувствовать тебя, — говорит Боян. — Только тебя. Йере целует его в ответ. — Только для тебя, всегда лишь для тебя. Йере сидит, прислонившись спиной к подголовнику, а Боян забирается к нему на колени, юбка расправлена, скрывая то, как его ноги дрожат от предвкушения. Бутылочка со смазкой появляется снова, и Боян наблюдает, как краснеет лицо Йере, когда он прикасается к себе, смазывая себя изнутри до тех пор, пока не становится достаточно скользким для проникновения. — Все в порядке? — последний вопрос перед тем, как шагнуть в пропасть. — Да, — кивает Боян, опираясь на спинку кровати. Однако руки Йере разглаживают юбку по бокам, останавливаясь на бедрах Бояна, когда он смотрит вверх со святым благоговением. Они говорили об этом, готовились к этому. Боян был по привычке послушен, но чистое эгоистичное желание так и лилось из него. Он хотел Йере так, как никто другой не хотел его, отдаваясь доверию и преданности момента. Принимая все, что Йере был готов дать ему через любовь, доброту и чувственность. Последний поцелуй прижимается к животу Бояна, прежде чем Йере опускает парня вниз, и он скользит в Бояна так, словно тот был создан для него, плоть к плоти. Несмотря на то, что они наслаждались друг другом бесчисленное количество раз, было что-то, что могло сказать о уникальности момента, просто чувствуя Йере внутри себя, зная, что они соединены друг с другом, кожа к коже. Оба парня издают одобрительный вздох, и желудок Бояна сжимается от новой горячей волны вожделения. Он чувствителен, каждое прикосновение — как провод под напряжением, а его мозг загорается, как неоновые игровые автоматы в казино; однако вместо трех счастливых семерок на барабанах высвечивается только Йере-Йере-Йере. Юбка развевается и подпрыгивает, а руки Йере одновременно повсюду, слова сыплются из его рта, как монеты, восхваляя и поклоняясь тому божеству, которое подарило ему джекпот, которым был Боян. Его руки обхватывают торс Бояна, и он прижимается лицом к бюстгальтеру, втягивая сосок в рот, облизывая его, прежде чем прикусить нежный бутон зубами. Возбуждение зарождается где-то глубоко в животе Бояна, угольки разгораются все сильнее с каждым глотком кислорода, и он сидит, вцепившись руками в подголовник, опуская себя вниз, чтобы встретить каждый толчок Йере вверх. Его член уже наполовину затвердел и находится на верном пути к тому, чтобы выглянуть из-под задравшейся юбки. — Бойчи такой хороший, такой, такой, такой хороший, — выдыхает Йере, прижимаясь к его груди, теряяся в моменте так, как Боян видел всего несколько раз; его мозг перегружен от экстаза. Пальцы крепче сжимают спину Бояна, ногти впиваются в нее. — Люблю тебя, — удается выдохнуть Бояну, и Йере резко переворачивает его, укладывая Бояна плашмя на спину, пока набирает темп, трахая его с приторной потребностью. И он издает тот самый звук — тот, который Боян любит, — пронзительный, хриплый, горловой звук, который обвивается вокруг Бояна, невероятно близко, как будто пытается заползти внутрь него. Йере трахает его сильнее, быстрее, отталкиваясь от каждого признания в любви, которое срывается с их губ. В отличие от большинства слов, которые при последовательном повторении превращаются в бессмысленную кашу, каждое «люблю тебя» действует как звуковой сигнал, который зажигает их мозг; сияющий, лучезарный, прекрасный. И, когда их неуклюжие руки сцепляются, не в силах больше выдерживать ритм, бедра Йере вздрагивают, и он изливается в Бояна, наполняя его. Он трахает Бояна по сперме, чувствуя, как она вытекает из него, теплая, влажная, без сомнения, пачкая юбку. И Боян чувствует себя наполненным так, как никогда раньше, невероятно возбужденным, по уши влюбленным и ближе к Йере, чем когда-либо до этого.

—

Издалека видно, как подержанная синяя «Хонда Аккорд» 2018 года выпуска с головокружительной скоростью несется по шоссе. Она ловко лавирует между другими машинами, и если приблизиться, то из динамиков можно услышать обрывки песен «ABBA». Яркий свет фар в темноте, выхлопные газы, клубящиеся в виде дымки в форме сердца. Водитель, молодой человек, опьяненный любовью, подпевает во всю глотку. If you change your mind, I'm the first in line Honey, I'm still free Take a chance on me If you need me, let me know, gonna be around — О черт, вот черт… — он делает разворот через две полосы, чтобы добраться до съезда, куда указывает GPS его телефона. Указатели никогда не были его сильной стороной, но он никогда не позволял этому удерживать его от путешествия в неизвестность. Take a chance on me Gonna do my very best, baby can't you see Gotta put me to the test, take a chance on me (Take a chance, take a chance, take a chance on me) Еще несколько светофоров и неожиданных поворотов в последний момент приводят молодого человека к парковке, и он чуть ли не с ликованием выскакивает из своей машины в зону прилета аэропорта. Ночной воздух мягок и успокаивает, это меланхолия конца лета, которая обещает какую-то большую новую главу на горизонте. И вот стоит он — объект привязанности молодого человека — только что с самолета, с растрепанными волосами, смотрит в свой телефон. Парень поднимает голову при звуке шагов, а далее словно кадры фотосъемки: руки опускаются, затем снова поднимаются, раскрываются, притягивая другого в объятия. — Как делетел? — Боян, влюбленный парень, спрашивает в перерывах между поцелуями; целомудренными, выражающими счастливые всплески эмоций. — Пойдет, пойдет. Но рад снова оказаться на земле, — говорит Йере, объект привязанности Бояна. Он тянется к губам Бояна, обвивая руками его шею, чтобы притянуть Бояна к себе. — Вы выиграли? — Да, да, мы выиграли, — бормочет Йере, очевидно, занятый тем, что находится перед ним. — Мы отпразднуем. — Мы отпразднуем, Боян прижимается поцелуем к виску Йере. — Я купил канноли, которые ты любишь, в том местечке на Массон. Счастливый звук вырвался из изгиба его горла. — Боян правда любит меня. — Очень, очень сильно, да, — смеется он. Подержанная синяя «Хонда Аккорд» 2018 года выпуска мчится по шоссе, из динамиков доносится музыка «ABBA», окна опущены, чтобы весь мир мог их услышать.

—

Бюстгальтер, юбка и трусики лежат скомканной кучей на полу возле ванной. Вода стекает вниз, из приоткрытой двери вырывается пар. Йере выбивает из него оргазм в душе; рука обхватывает его сзади, медленная, нежная рука дрочит Бояну. Они целуются с ленивым благоговением, неловко вытянув шеи, но страстно желая соединиться. Он кончает с тихим всхлипом, который растворяется в теплой воде. — Хорошо? — спрашивает Йере, позволяя бескостному Бояну выскользнуть из его рук, чтобы взять шампунь. Это не самый большой душ для них двоих, но они научились в нем располагаться так, чтобы все получалось. — С тобой — всегда, — говорит Боян. Он взъерошивает свои волосы, прежде чем потянуть Йере к себе, чтобы сделать то же самое. — Всегда хорошо, — подтверждает Йере, кивая и погружаясь в прикосновение рук Бояна к своей голове. Позже, приняв душ, они разваливаются на диване. Боян включает какое-то незамысловатое кулинарное шоу, чтобы то шло на заднем плане, пока Йере открывает пластиковый контейнер с едой навынос. — Канноли? — предлагает он, протягивая Бояну первую. Боян издает восторженный возглас и выхватывает ее у Йере, шоколадная оболочка тут же нагревается от тепла их рук, оставляя небольшие подтеки на его пальцах. Он неосознанно слизывает их и прислоняется к боку Йере, вонзаясь в десерт. Йере всегда шутил, что Боян может заснуть практически в любом месте в любое время, и, хотя тот спорил, у словенца точно не было длинного списка доказательств обратного. И, надо отметить, Боян и сейчас засыпает с половинкой канноли в руке, уткнувшись носом в плечо Йере. Невесомый сон начинает появляться за его веками, что-то безобидное и быстро забываемое, но он уже находится на полпути между миром бодрствования и сном; часть его находится где-то в другом месте, живет в другой реальности. Возможно, одинокая, возможно, все еще с Йере, возможно, даже не в виде Бояна. В его мозгу мелькают образы, как будто он просматривает стопку фотографий, которые можно найти в коробке из-под обуви, засунутой в дальний угол какого-нибудь шкафа: ярко-красные гвоздики; пивная пена в бороде; скольжение лезвия конька по льду; прослушивание записи у реки; внезапный ливень, топящий Бояна в эмоциях. Он уже собирается полностью погрузиться в царство Морфея, когда чья-то рука хватает его за плечо и осторожно будит. — Боян, — кто-то — Йере, его Йере — говорит. — Я приготовлю тебе чай, — у него отбирают остатки канноли, и чья-то рука оборачивает его собственную влажным бумажным полотенцем вытирая остатки шоколада. — Чай и в постель. Боян открывает глаза с сонной тяжестью, воспринимая истинную, бодрствующую реальность вокруг себя. Йере решительно вытирает липкие руки Бояна, высунув язык. По телевизору кто-то что-то жарит на плите. — Мы поспим, — бормочет Боян. — Мы поспим, — вторит ему Йере.