Put Me Together, Thread a Needle

Боян смотрит на небо, когда они покидают «Биодом», щурясь на увиденную серость. Где-то, вдалеке на горизонте, проклевывается голубая полоска, но сами облака выглядят так, словно мечутся между обычной облачностью и чем-то большим. Однако, когда словенец смотрит на Йере, тот кажется невозмутимым, поэтому Боян позволяет снова вести себя куда-то. Они сидят плечом к плечу в метро, позволяя шуму вентиляционных отверстий, дверей и болтовне окутывать их. Время от времени Йере или Боян пытаются подражать франко-канадскому роботу-кондуктору, объявляющему следующую остановку, причем чаще всего пародирует именно Йере, вызывая хихиканье у них обоих. Но пока они стараются поддерживать легкое настроение, Боян чувствует, что что-то прячется в темноте. Не поднимаемая в разговорах тема его ограниченного пребывания здесь. Она продолжает набегать, как волны на причал; от нее легко отключиться, пока ты не начнешь осознавать, что звук настойчиво плещется об обросшую тиной и водорослями древесину. Рука Бояна сжимает руку Йере, когда они подъезжают к другой станции, — «еще рано, нам не на этой», — говорит Йере, — и грохот открывающихся-закрывающихся-открывающихся-закрывающихся дверей вагона ощущается как аорта какого-то огромного зверя, внутри которого поселился Боян. Но, по крайней мере, в пределах метро вопрос времени находится вне их контроля. Здесь они брошены на произвол транспортной системы. Нет необходимости принимать решения, составлять графики или размышлять о конечной природе жизни. Просто катись себе от одной станции к другой и все. Здесь они в безопасности, — «еще две станции», — говорит Йере. Он наблюдает, как маленькая точка на светодиодном дисплее, показывающая, на какой станции они находятся, мигает, как сигнальная лампочка, отмечая остановки. Боян сглатывает, что-то похожее на печаль застряло у него в горле.

—

Они выскальзывают из метро и оказываются на улицах делового центра Монреаля с его модными магазинами и суетливыми горожанами, французский и английский смешиваются в смесь языков, от которой у Бояна приятно гудит в голове, когда он пытается собрать воедино и разобрать услышанное; это отвлекает от его собственных мыслей. Боян следует за Йере по кампусу Макгилла и, наконец, на вершине очень большого холма находится основание того, что искал Йере: Мон-Руаяль во всей ее красе. Это впечатляющее место, объединяющее человека и природу, расположенное прямо в черте города. Деревянные дорожки врезаны в склон горы в единении с ее флорой и фауной, создавая тропу к вершине, заполненную постоянным потоком людей, идущих вверх и вниз. Отсюда, по мнению Бояна, и местные жители, и туристы выглядят как муравьи в колонии, следующие друг за другом нескончаемым потоком. — Лучший вид в городе, — выдыхает Йере, когда они начинают подъем, с улыбкой на лице. Кажется, все его прежние разочарования в «Биодоме» рассеялись, и Боян счастлив оседлать эту волну хорошей энергии. — Не мог дождаться, когда ты его увидишь. — Я? — удивленно спрашивает Боян. — Я хочу смотреть вместе с тобой, — говорит Йере, протягивая руку Бояну, чтобы он мог переплести их пальцы. — Значит, ты даже не в курсе, действительно ли вид так хорош, — поддразнивает Боян. Йере цыкает на него. — Нет-нет, он будет хорошим. Лучший вид в городе. Ты должен заплатить мне за то, что я покажу тебе его. — Да на какие шиши? — А кто говорил про деньги? — подмигивает Йере, а Боян громко хихикает, когда они проходят мимо группы любопытных студентов колледжа. Но, похуй на все, пусть слушают бесконечный флирт Йере. Боян отдал бы все, что у него есть, если бы это означало, что он сможет каждый день проживать так, как сегодня. Они поднимаются по ступенькам, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться многочисленными белками (Боян настаивает на том, чтобы сделать несколько фотографий для своих друзей, оставшихся в Словении, спасибо), или просто чтобы свернуть туда, где виден раскинувшийся снизу город; маленькие фрагменты зданий кусочками проступают из-за деревьев по мере того, как они набирают высоту. Они как раз обсуждают, почему «Фортнайт» стал таким популярным («это прикольная игра, мы сыграем в нее дома», — настаивает Йере), когда Боян чувствует, как Йере напрягается рядом с ним, застыв на одной из соединяющих путь деревянных платформ. Он открывает рот, чтобы спросить, что случилось, но вместо этого следит за взглядом Йере, устремленным вверх — множество людей спускаются вниз, обратно к подножию горы. Среди подозреваемых — подростки переходного возраста, непонятно как тут оказавшийся, странный бегун, но Боян замечает, что взгляд Йере прикован к одному конкретному мужчине; высокому, с квадратной челюстью, блондину с заросшим щетиной и носом, искривленным из-за возможного перелома. Боян определяется с кандидатурой виновника. — Йере? Ты его знаешь? При звуке своего имени Йере с беспокойством переводит взгляд на Бояна. — Мой, э-э, прошлый — нет, бывший, нет, но… — бормочет он, путаясь в формулировках на английском и финском, и Боян крепче сжимает руку Йере. — Недобывший, — он морщится. — Я знал, что он… он живет в этом городе, но… — он пожимает плечами и странно смеется. Но звучит таким убитым изнутри. — Я надеялся, что это все-таки большой город. — Все в порядке, — говорит Боян, поглаживая Йере по спине. Он оглядывается по сторонам, и, если не считать прыжка с перил, у них есть только два варианта — вверх или вниз. Боян уже подумывает отвести их обратно к подножию горы, но Йере так сильно хотел сделать этот день особенным — и повернуть назад сейчас означало бы только то, что они направились бы в том же направлении, что и этот мужчина. Боян замер, чувствуя себя немного бесполезным из-за нерешительности, в то время как бывший Йере спускается вниз, засунув руки в карманы. У него безмятежное выражение лица, когда он осматривает панораму города, и на короткую секунду Боян думает, что они в безопасности, пока мужчина не окидывает их взглядом. Дважды. Он вприпрыжку спускается по оставшимся ступенькам с легкостью атлета. — Йере? — спрашивает мужчина, останавливаясь там, куда они свернули с основного пути. — Ээро, о, привет, — кивает Йере. Мужчина, Ээро, переводит взгляд с Йере на Бояна, последний пытается расправить плечи и выпрямиться. Он сжимает руку Йере и широко улыбается этому человеку. Взгляд Ээро метнулся к Бояну, а затем обратно к Йере. — Suomeksi vai englanniksi? — Английский. — Привет, — кивает Боян, сохраняя стальной взгляд. Они обмениваются типичными «как дела» и «прошло так много времени», что и следовало ожидать, но Боян чувствует, как что-то закипает — нетерпение Ээро, причину которого он не может точно определить. Йере переминается с ноги на ногу и отстраняется от Бояна, чтобы скрестить руки на груди в защитном жесте. Затем Ээро поворачивается к Бояну с удивительно застенчивым выражением на лице. — Могу я поговорить с Йере? Всего одну минуту, я обещаю. Боян начинает протестовать, но Йере поднимает руку. — Все в порядке, Боян. Они переходят на другую сторону платформы, просто для создания иллюзии уединения, и переходят на финский. Боян стоит на прежнем месте, оценивая ситуацию на предмет каких-либо неприятностей. Они болтают, язык тела Йере медленно просыпается — вежливый смех, за которым следует, кажется, реальный — рука на плече Йере. Ревность Бояна вспыхивает, но Йере смотрит на Бояна, пока Ээро продолжает говорить, и подмигивает Бояну, рассеивая все его опасения. Йере в последний раз кивает Ээро и возвращается к Бояну. — Я надеюсь, тебе понравится на вершине. Оно того стоит, — говорит Ээро, глядя на Бояна, у которого возникает ощущение, что он говорит не только о Мон-Руаяль. — Спасибо, — кивает Боян, скрестив руки на груди. Они обмениваются еще несколькими любезностями, прежде чем попрощаться, Ээро идет в свою сторону, Боян и Йере — в свою. Боян бросает последний взгляд на мужчину, прежде чем снова схватить Йере за руку, переплетая их пальцы вместе. Тот снова ходит более пружинистой походкой, поэтому Боян отваживается спросить: — О чем вы двое говорили? — А? О, он… извинился. — Извинился? За что? Йере смотрит на Бояна со странной улыбкой на лице. — Ээро… был неспособен разобраться со своим собственным дерьмом. Поэтому я стал боксерской грушей, — Йере игриво имитирует несколько ударов в воздух, как будто из-за этого слова звучат менее ужасно. Он поднимает руку, когда замечает испуганное выражение лица Бояна: — Не… не в прямом смысле, но, э-э, эмоциональной грушей. Боян оглядывается на дорожку, его захлестывает ярость — но Йере тянет его вперед, всегда вперед, что-то бормоча. — В прошлом, — говорит Йере. — В прошлом. Сейчас… он счастливее, — финн улыбается Бояну. — И я тоже. — Ох, — вздыхает Боян, словно расслабляясь. — Хорошо, — кивает он. — Хорошо. Но есть еще кое-что. Боян рот ставит. Но сейчас не время и не место совать нос в чужие дела, и Йере, похоже, более чем счастлив забыть произошедшее как страшный сон. Важно лишь то, что сейчас парень кажется более расслабленным, на его плечах чуть меньше груза, и, возможно, в этом-то все и дело: люди продолжают двигаться вперед даже за пределами нашего обозрения, наших собственных ежедневных взлетов и падений, в которых мы так запутываемся. Потому что сам Боян не был идеальной фигуркой, художественно вырезанной из бумаги; он не состоял из одинаковых геометрических узоров, созданных детскими ножницами. Каждая последующая его итерация — в возрасте 23, 24, 25 лет — отличалась от своей предшественницы новым и неожиданным образом. Боян, поцеловавший Лану в тринадцать. Боян, поцеловавший Антона в семнадцать. Боян, целующий Йере в двадцать пять. Так что, возможно, если судить по отношению Йере ко произошедшему, Ээро тоже мог создать новую версию самого себя — лучшую, более счастливую. Первые несколько капель дождя падают на щеку Бояна, как только они достигают вершины. Все начинается достаточно безобидно, пока люди не обращают на осадки внимания, продолжая делать снимки со смотровой площадки, но вскоре скудная пригоршня дождевых капель превращается в настоящий потоп. Небо, которое весь день строило из себя скромницу, на самом деле решило, что пришло время разверзнуть небеса и позволить всему этому пролиться дождем. Две фигуры бегут, подняв руки над головами, смеясь и крича, к единственному выступу — большому бетонному зданию, где другие тоже решили собраться. Пары прижимаются друг к другу, чтобы согреться, детям раздают куртки с плеч взрослых. Боян встряхивает волосами, как собака, лицо его грозит расплыться в улыбке с той же решительностью, с какой разверзлось небо, но когда он поворачивается к Йере, то замирает. — Я не посмотрел прогноз, — говорит Йере, проводя руками по своим мокрым волосам с особенно огорченным выражением лица. — Тупица, тупица, — он бьет себя по голове, но Боян хватает его за запястье, чтобы остановить, контакт действует как провод между ними, который перенаправляет поток внимания Йере на Бояна. — Все нормально, — смеется Боян. Вода скапливается вокруг них, стекая по грязным дорожкам, окружающим автобусную остановку, откуда отправляется шаттл обратно к подножию горы. Они текут и текут, как само время, пока Боян и Йере стоят на месте, прижавшись друг к другу, и ждут. — Я все еще здесь, — говорит он в затылок Йере, обнимая его за плечи. Он не говорит о том, что он пока все еще здесь — сколько бы дней им ни осталось провести вместе, будущее за пределами этих двух недель превратится в мутную трясину важных решений и эмоциональных разговоров. Вещи, которыми Боян пока не хочет заниматься.

—

Его ботинки хлюпают, волосы прилипли к лицу, и он дрожит в холодном салоне шаттла, который доставляет их только до подножия горы, так что им приходится самим прокладывать путь, когда они несутся обратно через кампус в ближайшее открытое заведение, которое можно найти: флуоресцентный и жужжащий «Макдоналдс». — Вся жизнь — дерьмо, — смеется Йере, когда они врываются в двери, но фраза звучит грустно, как будто издалека. Снаружи дождь продолжает барабанить по бетону с болезненной силой. — Не все дерьмо, — говорит Боян. Он оглядывается вокруг и видит, что здесь укрылись еще несколько человек, похоже, к большому разочарованию сотрудников. Однако Боян принимает ответственное решение и ведет их к стойке заказа, постукивая по экрану. Он считает, что раз уж они здесь, то могли бы и перекусить чем-нибудь горячим. Разогреть животы изнутри. С подносом, полным картошки фри, куриных наггетсов, бургеров, одним кофе (для Бояна) и одним горячим чаем (для Йере), они проскальзывают в маленькую кабинку в пустом углу, мокрые и испытывающие из-за этого неудобство, но счастливые — даже несмотря на то, что футболка Бояна начала натирать ему кожу. — Знаешь, я думал, что мы сегодня сходим на ужин в хорошее место. А теперь мы в «Макдоналдсе», — Йере запихивает в рот пригоршню картошки фри. — Кажется, в последний раз, когда я в него ходил, был… — он поднимает глаза на Бояна, на его губах играет дразнящая улыбка, и Бояну хочется растянуть ее в широкую ухмылку. — С тобой. — В Ливерпуле, — смеется Боян. — В Ливерпуле, — кивает Йере. — Мини парень, — продолжает он с диким хихиканьем. Боян улыбается. На данный момент он позволит Йере одержать эту победу — даже если Боян по факту определенно выше его. Несколько мгновений они сидят молча, задевая друг друга ногами под столом, как застенчивые школьники. Йере откидывается на спинку сиденья и покусывает нижнюю губу, и Боян понимает, что тот собирается что-то сказать. Он ставит на стол маленькую коробочку с медовой горчицей и задумчиво наблюдает за Йере. — С Ээро у меня в прошлом были не такие хорошие, эм, — делает он паузу. — Я не хочу называть это отношениями. Но это был последний раз, когда я был с кем-то вместе. Я не знал, что делал, и теперь я чувствую… то же самое, но по-другому. — То же самое, но по-другому? — Ой, ой, я говорю неправильно, — Йере раздраженно поднимает руки вверх. — Извини, иногда бывает трудно говорить на языке, который я не очень хорошо знаю. Я могу пошутить и спросить о погоде, но выразить вот это, — он похлопывает себя по груди, — не так-то просто. Боян протягивает руку и берет ладонь Йере в свою. — Все в порядке, я тебя понимаю, — говорит Боян. Он переворачивает руку Йере так, что их ладони прижимаются друг к другу, пальцы переплетены, и снова планирует снова взяться за «Дуолинго». Даже если в качестве приветствия он сможет говорить лишь что-то вроде «Minä olen velho» первые несколько недель. — Спасибо, Боян, — он проводит большим пальцем по тыльной стороне запястья словенца. — То же самое, но по-другому… Я не знаю, что я сейчас делаю, но в хорошем смысле этого слова. Боян улыбается. — Раньше я… — он отводит взгляд, но крепко держит Бояна за руку. — Возможно, раньше я думал, что тогда была любовь, но это неправда. Он — в прошлом — говорил мне, что я гожусь только для ебли, и я ему верил, — теперь он полностью поворачивается к Бояну, в его глазах печаль. — Он говорил мне, что Йере слишком сложно любить. Бумажный стаканчик с кофе подпрыгивает на столе, удивляя их обоих. Локоть Бояна чуть не опрокинул его в порыве внезапных эмоций. — Мне жаль, — успокаивает Боян, — мне так жаль, — он отодвигает чашку от себя, от греха подальше. — Это неправда, ты же знаешь это, да? Наоборот: тебя сложно не любить, — говорит Боян. У него кружится голова от собственных слов в этом долбанном «Макдоналдсе», понимая их подтекст, но, подобно маяку в ночи, он остается непоколебимым; счастливым от того, что может благополучно доставить лодку Йере домой, к берегу. Его личный фонарь — это якорь преданности. Йере моргает. Улыбается. Он кажется приятно взволнованным. Он выдыхает что-то по-фински, так тихо, что Боян едва улавливает звук. — Прости? — Не прощаю, — смеется Йере. — Думаю, возможно, я тоже люблю тебя. Ох. Зрение Бояна затуманивается, и ему кажется, что ему пустили 100 джоулей прямо в грудь; дефибриллятор пульсирует сильно и настойчиво. Он не уверен, что у него получится прийти в себя, и думает, что его возможный отчет о вскрытии будет выглядеть примерно так: Отчет о вскрытии: Боян Цветичанин Время смерти: 14 мая — ранний вечер, шел дождь, который некоторые люди могут назвать проливным. Место смерти: «Макдоналдс» на пересечении авеню Мон-Руаяль и улицы Сен-Дени. Продолжительность болезни: 25 лет, хотя кто-то скажет, что в особенности последний год, когда что-то начало по-настоящему сказываться на его сердце. При себе: картофель фри, куриные наггетсы, бургеры, одна (1) чашка горячего кофе и одна (1) чашка горячего чая. А также мобильное устройство с 34%-ным зарядом батареи, кожаный бумажник, один (1) билет в «Биодом», две (2) кленовые конфеты в пластиковой упаковке и бьющееся сердце финского парня. История болезни: Исследуемый с готовностью принял тот факт, что он любит одного (1) Йере Пёухёнена. Это была неоспоримая, универсальная истина. Но, каким-то образом, в его компетенцию не входило рассматривать возможность того, что один (1) Йере Пёухёнен мог бы ответить ему взаимностью. Эта оплошность привела к тому, что пациент впал в состояние, которое с точки зрения непрофессионала можно назвать «шоком». Вывод: Эволюция и естественное завершение взаимно согласованной зависимости — любви — это не слабость, а, возможно, судьба. Вывод: Ее не стоит бояться, а скорее радоваться, потому что, с точки зрения статистики, молодой словенец, держащий в руках бьющееся сердце финна, довольно маловероятен, и все же Вывод: Бояна Цветичанина любит один (1) Йере Пёухёнен. Конец отчета. Граница времени до хорошего узнавания Йере (ХУЙ, над чем Боян смеется) и после узнавания Йере (ПУЙ) была начерчена на песке, что является для него четким знаком продолжать двигаться вперед. Боян моргает, вдыхает воздух — он смотрит на мир и, возможно, на безграничные версии самого себя свежим взглядом. Его реанимируют в «Макдоналдсе» на углу авеню Мон-Руаяль и улицы Сен-Дени, голова кружится от напряжения, которое снова приводит его сердце в движение, одним радостном сжатием. — Ты любишь меня? — Очень, очень сильно, — выдыхает Йере, и улыбка растягивается на его губах. Мания, которая связала их в тот последний день в Ливерпуле, всплывает на поверхность; невидимая нить, которая все это время сшивала их вместе, плечом к плечу, тело к телу. — Я люблю тебя, — повторяет он снова, и в его словах слышится удивление. Сюрприз. Шок. — А… а ты любишь меня? — он указывает на себя. — Да! Да, блин, — смеется Боян. Ему все равно, насколько безумными они, должно быть, выглядят сейчас в этом «Макдоналдсе». — Я люблю тебя, — эти слова так же естественны, как дождь, и Бояну хочется окатить ими Йере. — Боян любит меня, — влюбленно вздыхает финн и с усмешкой прижимает кисть ко лбу. — Я не… я не знаю, что делать, — хихикает Йере, почти в истерике, со слезами на глазах. — Не думаю, что нам нужно с этим разбираться, по крайней мере, прямо сейчас, — говорит Боян, и грязь будущего немного исчезает. Туман рассеивается, ровно настолько, чтобы Боян смог освободиться от своих прежних тревог. — Мы все решим, нам не нужно знать ничего, кроме лишь следующего шага, — говорит он за них обоих, и он говорит это искренне. Боян тянет Йере вперед за руку, перегибаясь через маленький столик для поцелуя, заставляя себя неловко скрючиться, чтобы дотянуться до парня. И он снова целует его. Жадно, как маленький сладкоежка, ворующий печенье из банки, когда рядом нет взрослых, которые могли бы за ним присмотреть. — Итак, куда же мы направимся? — спрашивает Боян, отстраняясь. — Думаю… — начинает Йере, — кажется, мне надо ненадолго остаться в Канаде, но… — он замолкает. — Нет, я имею в виду, прямо сейчас, — смеется Боян, вибрируя от осознания всего происходящего. — Ох, — выдыхает Йере. Он обхватывает руками свой бумажный стаканчик с чаем. — Мне холодно. И мокро, так что, может быть… — голубые глаза скользят вверх, к Бояну, — мы пойдем домой? — Домой, — кивает Боян.

—

Дом, в настоящее время, означает квартиру Йере рядом со станцией «Жольетт». Но это также означает, что ящик шкафа выделен для Бояна; телефонные звонки сквозь часовые пояса, где один всегда немного более сонный, чем другой, но, тем не менее, милый; беспричинные подарки и безделушки, отправленные по почте, на которых стоит надпись «это заставило меня вспомнить о тебе» или «тебе явно нужен был новый подарок», а иногда просто смайлик, отправленный по СМС; складывание Бояном самых необходимых вещей, сражаясь с картонными коробками и упаковочной лентой; билет на самолет в один конец, купленный ранним утром по Любляне и довольно поздним вечером по Монреалю. Это означает целовать Йере в зале прилета аэропорта, где Боян зарывается лицом в изгиб шеи финна и вдыхает запах пота, табака и одеколона. Повторяя одними губами: «Я скучал по тебе, я скучал по тебе, я скучал по тебе», — как будто это в первый и последний раз одновременно. Они строят маленькую совместную жизнь, а затем эта маленькая жизнь растет, растет и перерастает во что-то большее. Йере продолжает играть в хоккей, но пишет и продюссирует свой альбом («по приколу, просто по приколу», — говорит он с маниакальным ликованием). Боян — бывший номер 24 на льду — подающий надежды будущий музыкант — а в настоящее время преподаватель игры на гитаре, чтобы свести концы с концами, — не торопится разбираться с этим.