Очень смешно, Арсений

Всё-таки, иногда приятно смотреть на учеников во время проведения линейки. Они выстроены ровными рядами, словно солдатики на параде — наглаженные воротнички, белые банты, цветы в чьих-то дрожащих руках. Антон стоял в стороне от общего строя учителей, засунув руки в карманы брюк, и лениво щурился на сентябрьское солнце, которое ещё не растеряло свою августовскую наглость. Такие моменты обладают странной магией. Хочется застыть и ни о чём не думать. Не вспоминать, что некоторым из этих нарядных, улыбающихся детей через девять месяцев предстоит узнать все тонкости ОГЭ и ЕГЭ, сдать нервы в пункт приёма стеклотары, а кому-то — наставлять их на путь истинный, переживая за каждого, как за самого себя. «Путь истинный», — мысленно усмехнулся Антон, поправляя очки. Путь истинный сейчас выглядел как стопка бумаг на его рабочем столе. Высота этой стопки, по предварительным прикидкам, должна была превысить Эверест. Отпуск кончился. Вчера ещё он пил кофе на балконе своей квартиры, глядя на засыпающий город, а сегодня — на тебе. Добро пожаловать в ад, дорогой Антон Андреевич. Рабочий ад. Он узнал о масштабах катастрофы за неделю до начала учебного года. Станислав Владимирович, директор школы с лицом человека, который видел всё и уже ничему не удивлялся, пригласил его в свой кабинет. Там пахло растворимым кофе и казённым дезодорантом. — Антон, ты же у нас человек надёжный, — начал директор с той слащавой интонации, которая обычно предвещает какую-нибудь крайне неприятную новость. — Секретарь наша, Любочка, ушла в декрет. Ты её знаешь. Антон знал. Милая девушка, которая умудрялась сортировать горы бумаг быстрее, чем он запускал программу на старом школьном компьютере. — И? — осторожно переспросил Антон, хотя уже всё понял. — И её обязанности временно ложатся на тебя, — директор развёл руками, словно оправдываясь. — Сам понимаешь, кадровый голод. Наймём нового — сразу освободим. Это, кстати, к зарплате учтётся. Антон тогда промолчал. «К зарплате учтётся» — это была любимая присказка всех начальников, обычно означавшая лишнюю пару тысяч и хроническое недосыпание. Но это была только полбеды. Вторая половина, более жирная и увесистая, прилетела следом. — И ещё, — директор заговорщицки наклонился вперёд, отчего его лысина блеснула в свете лампы, — я тебя назначаю классным руководителем одиннадцатого «А». — Чего? — Антон подавился воздухом. — Ты молодой, энергичный, они тебя любят. А стажёров у нас, сам знаешь, — разве что кот наплакал. Так что давай, Антон Андреевич, впрягайся. Он впрягся. Сейчас, стоя на линейке и глядя на свой будущий класс, Антон чувствовал странный коктейль из паники и умиления. Одиннадцатый «А». Выпускники. Взрослые почти люди, которые через год разлетятся кто куда, а он останется здесь, снова перебирать бумажки и вздыхать по лету. «С другой стороны, — подумал он, — хорошо, что не младшая школа. В няньки я не нанимался». Прозвучал последний звонок — этот неизменный, щемящий душу звук, от которого у всех учителей начинается нервный тик. Дети завизжали, зааплодировали, и стройные ряды рассыпались, как карточный домик. Все потянулись в здание — на первый в этом году классный час. Антон задержался на крыльце, доставая пачку сигарет. Он знал, что это вредно, знал, что за этим могут увидеть ученики, но сейчас ему было плевать. Он закурил, глубоко затянулся, наблюдая, как дым растворяется в ещё по-летнему прозрачном воздухе. Нужно было собраться с мыслями. Его класс. Звучало так непривычно, почти пугающе. И одновременно… приятно. Пускай на один год, но этот год он запомнит надолго. В этом он был уверен. Он потушил окурок, выбросил его в урну и вошёл в школу. Коридоры гудели, как растревоженный улей. Первоклашки с огромными букетами таращились по сторонам, старшеклассники лениво переговаривались, делая вид, что им всё это страшно неинтересно. Антон лавировал между ними, сжимая в руке папку с документами. Руки предательски дрожали. Не от холода — от нервов. «Ответственность за них, вот в чём дело», — понял он. Остановившись перед дверью своего кабинета, он сделал глубокий вдох. За дверью шумели. Голоса, смех, звук отодвигаемых стульев. «Его» голоса. Антон одёрнул рубашку, поправил очки и, мысленно перекрестившись, открыл дверь. Шум стих мгновенно. — Здравствуйте, Антон Андреевич! — раздалось хором, и двадцать с лишним человек встали со своих мест. Антон прошёл к учительскому столу, поставил папку и обвёл класс взглядом. Таксидермист на выставке чучел мог бы только позавидовать его вниманию. Нужно было оценить обстановку: кто загорел, кто сменил причёску, а у кого в глазах уже поселилась та самая тоска по ЕГЭ. — Здравствуйте-здравствуйте, садитесь, — он махнул рукой, и класс снова зашумел, но тише. — Соскучились? — Спрашиваете ещё? Конечно! — донёсся с задних парт голос Щербакова, вечного балагура и местного стендапера. Антон улыбнулся. Приятно, чёрт возьми. Ему тридцать два, он учитель информатики с пятилетним стажем, и ему всё ещё приятно, что его ждали. Даже если половина из них просто хочет получить допуск к экзаменам. — Приятно слышать, — он сел в компьютерное кресло, которое противно скрипнуло. — Некоторые, правда, ещё не осознали, что лето закончилось. Он кивнул в сторону первой парты, где ученик по фамилии Фролов откровенно клевал носом, подперев голову ладонью. Его соседка по парте, девочка с высокой каштановой гулькой, немедленно ткнула его ручкой в бок. Фролов вздрогнул и виновато уставился на учителя. — Доброе утро, страна, — хмыкнул Антон. — Ладно, не буду мучить. Во-первых, хочу поздравить вас с началом учебного года. Вы перешли в одиннадцатый класс. Боже, я сам в это поверить до сих пор не могу. Кажется, только вчера вы были мелкими напуганными десятыми. Кто-то засмеялся, кто-то согласно закивал. — Во-вторых, — Антон выдохнул, на секунду задержав взгляд на потолке, словно искал там ответы на все вопросы, — опыта классного руководителя у меня нет. Вы у меня первые, — он специально сделал паузу, чтобы класс проникся. — Поэтому, если вдруг появятся какие-то проблемы — учебные, личные, социальные, любые, — обращайтесь. Я всегда помогу. Или, по крайней мере, попытаюсь. — Спасибо, Антон Андреевич, — прошелестело по рядам. Искренне, без издёвки. «Пока что всё идёт неплохо», — подумал он. — Вы хоть готовились во время каникул к ЕГЭ? Или только в телефонах сидели? — спросил он, чтобы перевести дух, и начал рыться в папке, выискивая расписание. И тут его взгляд зацепился за третью парту второго ряда. Брюнет. Чёлка, падающая на глаза. Худые пальцы, которые держат телефон с такой сосредоточенностью, будто от этого зависит судьба мира. Арсений Попов не обращал на учителя ровно никакого внимания. Он что-то усердно читал с экрана, периодически проводя пальцем вверх. — Арсений! — голос Антона прозвучал резче, чем он планировал. Попов медленно, с ленивой грацией кота, который знает, что его всё равно погладят, поднял указательный палец вверх, даже не поднимая головы. — Сейчас, подождите! В классе повисла тишина. Кто-то из девчонок испуганно хихикнул, но тут же замолк, увидев выражение лица классного руководителя. Антон не был злым. Антон вообще был терпимым. Но когда его игнорируют — это било по самооценке. — Ты не слушал, как я тут подготовительную речь для всех готовил? — спросил он, скрещивая руки на груди. Голос спокойный, но в нём прорезались металлические нотки. — Слушал, всё слушал, — наконец, Арсений отложил телефон и поднял взгляд. Он убрал чёлку со лба, и Антон наконец-то смог его нормально рассмотреть. Попов изменился. За лето он ещё вытянулся, плечи стали шире, в чертах лица проступила та самая мужская угловатость, которая превращает мальчика в мужчину. Но что-то было не так. Антон присмотрелся внимательнее. «У него всегда такие мешки под глазами были?» — мелькнула тревожная мысль. Круги сине-фиолетовые, словно Арсений не спал неделю. И бледный, слишком бледный для сентября. Но взгляд — живой, цепкий, умный. — А что же ты сейчас делаешь? — Антон отодвинул ненавистные документы на край стола, чтобы сосредоточиться на разговоре. — К ЕГЭ по английскому готовлюсь, — спокойно ответил брюнет, и в его голосе не было ни капли смущения. Словно сидеть на уроке информатики и готовиться к английскому — это норма. Класс замер, ожидая разноса. Но Антон… удивился. Искренне. — Правда? — он приподнял бровь. — А куда собираешься поступать, если не секрет? Это было неожиданно. Арсений Попов всегда был хорошистом, даже отличником, но информатика была его коньком. Он писал программы с такой скоростью, что сам Антон иногда завидовал. А тут вдруг английский. «Не мог же он всё это время сидеть с учебниками и пробниками? Или мог?» — Устроюсь сюда учителем, как Вы, — Арсений улыбнулся той самой фирменной улыбкой, от которой, Антон был уверен, у половины девчонок в школе сердце замирало. Парень опёрся щекой на ладонь, принимая расслабленную позу. — Чтобы вы не скучали. Тишина в классе стала абсолютной. Кто-то даже зажал рот рукой, чтобы не захихикать. Антон закатил глаза. Очень медленно, очень выразительно, показывая всю степень своего «восхищения» такой наглостью. — Очень смешно, — сказал он сухо и непроизвольно потянулся к документам. Жест был чисто рефлекторным — как страус прячет голову в песок, так Антон хотел спрятаться за кипу бумаг от этого нахального брюнета. Но Арсений не закончил. — А вы не обесценивайте мой труд раньше времени, Антон Андреевич, — голос его стал серьёзнее, хотя улыбка никуда не делась. — Устроюсь и буду вам помогать. Вместе с вашими документами сидеть будем. Чаёк гонять. Вас же, я смотрю, уже нагрузили секретарской работой? Антон на секунду потерял дар речи. Откуда он знает про документы? Хотя, сплетни в школе разносятся быстрее лесного пожара. Попов всегда был в курсе всех событий. — Если это действительно произойдёт, — Антон медленно проговорил слова, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх, — я буду готов тебя расцеловать. Он не подумал о том, как это звучит. Сказал — и всё. Внутри что-то щёлкнуло, когда он осознал двусмысленность фразы, обращённой к ученику. Но отступать было поздно. Класс оживился, заулюлюкал. — Ого, Антон Андреевич! — раздалось сразу с нескольких сторон. — Наш классный руководитель — развратник! — радостно выдал Щербаков, которого тут же огрели учебником по литературе. Антон закашлялся, поправил очки и постарался сохранить невозмутимое лицо. — Идиот, — пробормотал он себе под нос, имея в виду не столько Щербакова, сколько самого себя. — Так, хорош балаган. Давайте уже к делу. Расписание, правила, морально-нравственные беседы. Он встал и начал раздавать листы с расписанием, старательно не смотреть в сторону Арсения. Но краем глаза всё равно видел. Брюнет снова уткнулся в телефон, но теперь на его лице застыло странное выражение. Задумчивое. И довольное, как у кота, который только что украл сосиску со стола.

***

Прозвенел звонок. Урок длился сорок минут — первый в этом году был сокращённым. Дети зашумели, собирая вещи. Кто-то подходил к Антону с вопросами, кто-то просто прощался. Арсений вышел последним, неспешно, закинув рюкзак на одно плечо. У двери он остановился и обернулся. — До завтра, Антон Андреевич, — сказал он. — Я, кстати, серьёзно насчёт английского. — Иди уже, Попов, — Антон махнул рукой, делая вид, что увлечён бумагами. — И выспись наконец. На тебе лица нет. Арсений хмыкнул, приоткрыл дверь и исчез в коридоре, где тут же растворился в потоке других учеников. Антон остался один. В кабинете пахло мелком, старыми компьютерами и какими-то фруктовыми духами от девчонок с первой парты. Он снял очки, протёр их краем рубашки и уставился в потолок. «Учителем сюда устроится, — повторил он мысленно слова Арсения. — Наглый щенок». Он должен был злиться. Должен был чувствовать раздражение от такого панибратства. Но вместо этого в груди разливалось что-то тёплое. Смесь умиления и… тревоги? Да, тревоги. За этими синяками под глазами, за этой показной лёгстью что-то скрывалось. Антон работал с детьми достаточно долго, чтобы научиться видеть маски. Он вздохнул и снова потянулся к документам. Первый день на этом поприще. Он ещё успеет разобраться с Арсением Поповым и его странными шутками. А пока — бумаги. Горы бумаг. Но на полях одной из ведомостей, когда Антон заполнял графу «Сведения об учащихся», он вдруг обнаружил, что написал не фамилию, а инициалы: «А.С.П.». «Спокойно, Шастун, — сказал он себе. — У тебя паранойя». Он зачеркнул и написал «Попов А.С.». Правильно. Официально. По-учительски. А в голове всё равно крутилось: «Учителем устроюсь». И эта улыбка. Наглая, красивая, опасная. Первый учебный день закончился, так и не начавшись толком, но Антон Андреевич Шастун уже понял: этот год не будет похож на предыдущие. Ни капли. Через час, когда школа опустела, Антон вышел на задний двор, за спортивную площадку, туда, где обычно курили самые отчаянные старшеклассники. Сейчас там никого не было. Он достал сигарету, прикурил и привалился спиной к холодной стене. — Думаете, я не заметил, как вы покраснели? — раздался голос совсем рядом. Антон поперхнулся дымом и обернулся. Из-за угла вышел Арсений. В руках у него тоже была сигарета, незажжённая, он крутил её в пальцах. — Ты чего здесь делаешь? — голос Антона прозвучал глухо. — Твоя смена давно закончилась. — У меня кружок по английскому через час, я жду, — пожал плечами Арсений. — А вы, Антон Андреевич, вообще-то курите на территории школы. Это нарушение. — Не учи меня, — буркнул Антон, но сигарету не потушил. Арсений подошёл ближе. Остановился в шаге. Достал свою зажигалку, прикурил от неё, глубоко затянулся. Выдохнул дым в сторону, подальше от учителя. Жест почтительный, но нахальный всё равно. — Я серьёзно, — сказал Арсений тихо, глядя куда-то в стену перед собой. — Про работу. — Тебе восемнадцать? — спросил Антон, хотя знал ответ. Арсению в марте должно было исполниться. — В марте. — Значит, не восемнадцать. Иди учись. — Я учусь, — Арсений повернул голову и посмотрел на Антона. Вблизи синяки под глазами были ещё заметнее. И в них читалось что-то взрослое, слишком взрослое для семнадцати лет. — Просто… я подумал, что неплохо было бы знать, что меня здесь ждут. После всего. — Что значит «после всего»? — Антон нахмурился. Арсений усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — После школы, Антон Андреевич. После экзаменов. После того, как все разбегутся. Вы же останетесь. Это было утверждение, не вопрос. — Останусь, — кивнул Антон, чувствуя, как разговор уходит в какое-то странное, интимное русло. — Куда я денусь. — Ну вот, — Арсений бросил окурок на землю и затушил его кроссовком. — Значит, договорились. Я к вам в помощники. А вы меня потом расцелуете. Как обещали. И он ушёл. Быстро, не оборачиваясь, оставляя после себя запах табака и чего-то ещё. Того самого, от чего у Антона пересохло во рту. Антон затушил сигарету, провёл рукой по лицу и выругался. — Матерь божья, — прошептал он в пустоту. — Антон, ты в порядке? У тебя крыша едет. Но крыша, судя по всему, была совершенно ни при чём. Ехало что-то другое. Что-то, что он привык игнорировать. Что-то, что не имело права появляться по отношению к собственному ученику. Он вернулся в кабинет, сел за стол и уставился в монитор. На заставке была стандартная голубая рябь Windows. Он открыл папку «Классное руководство», нашёл фото одиннадцатого «А», сделанное в прошлом году на последнем звонке. Нашёл глазами Арсения. Тот стоял в третьем ряду, улыбался в камеру, и на его лице не было ни следа той усталости, что сейчас. Светлый. Живой. «Что с тобой случилось за это лето, Попов?» — спросил он мысленно. Ответа не было. Но Антон Андреевич Шастун был человеком упёртым. Он собирался найти этот ответ. Даже если тот ответ был ему совсем не нужен. Даже если тот ответ смотрел на него с фотографии улыбкой, от которой хотелось забыть, что такое субординация. Он закрыл фото и потянулся к документам. Работа — лучшее лекарство от глупых мыслей. Лучшее, но, кажется, не в этом случае. Потому что на чистом листе, куда он собирался вписать план воспитательной работы на сентябрь, рука сама собой вывела: «Арсений». Антон выругался уже вслух, скомкал лист и бросил в мусорную корзину. День первый. Счёт 1:0 в пользу наглого брюнета. Но война только начиналась. И проигрывать в ней было нельзя. Не потому, что он учитель. А потому, что если он проиграет — последствия будут катастрофическими для них обоих. Он этого не мог допустить. Не мог.