О самом-самом главном

Операция по замене аварии на ЧАЭС на пожар прошла успешно — насколько вообще уместно так говорить о совершении теракта? Ответить на этот нравственный вопрос Паша не решается, но факт остаётся фактом: аварии не произошло, потому что работу станции остановили из-за наружнего возгарания. Паша полулежит на задних креслах машины и молча смакует остатки ненависти к водителю. Сергей ведёт машину уверенно и уже не так лихо, как всего полчаса назад, когда они спешно ретировались с места преступления ещё до того, как подъехал наряд во главе с молодым Костенко. Паша невольно вспоминает поездки с родителями на дачу — ощущения почему-то схожи. — Куда мы едем-то? — Надо где-то дождаться, когда нас выбросит обратно в наше время, — объясняет Сергей то, до чего в принципе Паша и сам мог догнать. — А, ну да… желательно, чтобы это была открытая местность, чтобы не застрять в дереве или в какой-то арматуре. До того, как их выбросит обратно, ещё примерно сорок минут, но смысла бесцельно переводить бензин уже нет — местное отделение КГБ, как и все прочие сейчас, наверняка занято устранением последствий пожара и срочными докладами верхушке о произошедшем в эту ночь. Тот редкий случай, когда отчётность и бюрократия сыграли на руку. Сергей глушит машину на какой-то просёлочной дороге возле перелеска, отделяющего дорогу от окраины Припяти — относительно недалеко от собственного дома. Машина остаётся в тени деревьев. Ещё плюс-минус сорок минут — и их с Пашей пути разойдутся. Во всяком случае, он очень на это надеется. В голову закрадываются неутешительные мысли, да и вообще есть предчувствие чего-то нехорошего: предотвращение аварии должно было изменить не только ход мировой истории, но и жизнь Сергея. Он предполагал, что это может сработать так, как часто показывали в фильмах, он был почти уверен, что исчезнет, едва они приведут план в исполнение, однако… ничего не произошло. То есть совершенно ничего. Это могло значить всё что угодно, вплоть до того, что предателем Родины его всё же окрестили — но ведь не должны, не должны же? Паша устраивается поудобнее и натыкается на суровый взгляд Сергея, в котором читается непонимание, смешанное с угрозой: ты чё удумал, пацан? — У нас ещё минут сорок, а то и целый час, — поясняет Паша, не дожидаясь, когда Сергей заговорит. — Не будем же мы всё это время стоять или сидеть на траве? — И то верно, — Сергей хмыкает и отворачивается, откидывая голову на спинку кресла. Полчаса (с запасом) проходят в молчании, и Паша мысленно благодарит жизнь за то, что Сергей тоже не горит желанием разговаривать. По истечении этого времени, они выбираются из машины и отходят от неё на пару метров. Через десять минут ничего не происходит. Не происходит и через пятнадцать, и через двадцать минут, и через полчаса. — Что-то я не понимаю, — говорит Сергей, когда и через сорок минут перемещения назад в будущее не случается. — Я тоже, — пашин голос звучит напряжённо. Паша обеспокоенно озирается по сторонам, будто цветущие деревья могут ответить на вопросы, и чувствует, как к горлу подступает ком. Что произошло? Почему они до сих пор не переместились? Прибор сломался? Да нет же — лежит целый и просушенный в багажнике! Вышли из будущей зоны отчуждения? Да нет — они в шаговой доступности от дома Сергея! — Паш, — после длительного молчания откликает его Сергей. — От того, что мы тут стоим назад нас не выбросит. Садись в машину. Костенко звучит беззлобно, скорее устало и немного тревожно. Как человек, заведомо смирившийся с самым худшим исходом — но всё же не до конца. Паша молча кивает и послушно садится в машину, на этот раз на переднее сиденье. Не то чтобы он собирается вести задушевные беседы с Костенко, просто такая позиция кажется правильной. Ну, и если Сергею вдруг потребуется что-то ему срочно сказать, не придётся оборачиваться. Они пересекают утреннюю Припять: улицы не пустынны, как это обычно бывает в раннее утро, но людей всё равно не слишком много. Вероятно, все обеспокоены случившимся ночью пожаром на станции. Они минуют выезд из Припяти с памятником-названием, проезжают лесополосу. В том же темпе проезжают Чернобыль. Пашу не слишком волнует, куда и зачем они едут. Паша не знает, что они будут делать дальше, и надеется, что все решения возьмёт на себя Сергей. Сейчас Паше настолько наплевать, что он готов довериться этому человеку. — Так и будем в молчанку играть всю дорогу? — с лёгкой иронией уточняет Сергей, за шкирку вытаскивая Пашу из размышлений. — А куда мы едем вообще? — вынырнув из мыслей, Паша вспоминает о реальности и о необходимости проявлять хотя бы ленивую заинтересованность в ней. — Пока на Москву курс держим, — Сергей слегка прищуривается и кивает вперёд. — А там посмотрим. — Понятно. Паша почти расслабленно откидывается в сиденье. Ещё через пару минут тишины, Паша решает озвучить внезапно пришедшую в голову мысль: — У меня есть предположение, почему мы не вернулись. Сергей чуть хмурит брови — задумчиво и, наверное, заинтересованно. — Перемещения во времени были возможны из-за аномалии, которая возникла в результате аварии на ЧАЭС, — Паша говорит размеренно, чтобы не сбиться и не потеряться в бесчисленных словах-паразитах. — Ну, по словам учёных. Мы с ребятами… в бункере нашли видеоматериалы, в которых они рассказывали об этом. Паша выдерживает небольшую паузу, перед тем как продолжить: — А мы эту аномалию уничтожили, когда предотвратили аварию. Взрыва не было, реактор не разрушен, радиации нет — аномалии тоже. Теперь время не пропустит даже частицы света — что уж говорить о живых организмах? Повисает напряжённое молчание — Сергей, видно, осмысливает услышанное. — Если всё так, как ты говоришь, — наконец отзывается Сергей, голос его звучит сухо. — То ничего уже не сделать. — И что теперь? — Будем думать, как жить дальше.