Аппа

      Пентхаус на высоте живёт по своим законам. Здесь город не шумит — он существует где-то далеко внизу, как немое движение. Крошечные машины едут медленно, беззвучно. Стеклянные панорамные окна глушат всё: вместо гудков и голосов только плотная, дорогая тишина. Они всегда закрыты, не позволяя сквознякам или уличным запахам пробраться внутрь. Воздух чистый и прохладный от кондиционирования, без лишних примесей.       Дом господина Джу кажется Ким Дану живым организмом. Не просто жильём — существом со своим характером, под стать хозяину. Холодным, дорогим, с идеальной геометрией стекла и камня. Он дышал холодно и ровно через скрытые вентиляционные решётки. Всегда одинаковый, будто эмоции ему не положены. Его стеклянные глаза смотрели на город внимательно, но безучастно. Здесь всё выверено до миллиметра. Всё слишком чисто. Слишком правильно. Иногда Ким Дан чувствовал, что это пространство его оценивает. Терпит, но не принимает. Позволяет существовать в своих идеально очерченных границах.       Пентхаус обычно строг, сдержан, почти надменен. Но этим утром что-то в его «настроении» изменилось. Солнце легло мягче — не холодным блеском, а тёплой золотистой пылью. Свет обнимал кухню, скользил по мрамору, задерживался на краях тарелок. Даже тишина звучала иначе — не давящей, а спокойной. Будто огромный, безупречный организм на высоте позволил себе немного расслабиться. Он всё ещё дорогой. Всё ещё строгий. Но этим утром немного более приветливый.       Дан двигался аккуратно, почти бесшумно, будто не хотел спугнуть это редкое ощущение дружелюбия. На сковороде шипит яйцо — белок схватывается по краям кружевной корочкой, желток остаётся густым и солнечным. Рядом подрумяниваются ломтики бекона, сладковато-соленый аромат смешивается с запахом свежесваренного риса и крепкого кофе. Солнечный свет льётся через широкое окно, ложится на столешницу, подсвечивает пар, поднимающийся от кастрюли, и делает кухню более уютной, домашней. Дан осторожно пробует соевый соус — чуть сладкий, с каплей кунжутного масла. Запах ореховый, теплый. Он поправляет тарелки, ставит чашку так, чтобы ручка была направлена вправо. В этих мелочах его способ заботы. Его способ быть нужным. Он выравнивает палочки и смотрит на город внизу — далёкий и беззвучный. Дан думает о прошедшей ночи, о своём теле. Обычно, утро, особенно, когда господин Джу был рядом, приносило тошноту и ощущение тяжести. Токсикоз делал каждый его день утомительным. Но сегодня этого не было. Сегодня он чувствует лёгкость и свежесть. И вместе с этим приходит решение: предложить господину Джу «возобновить их прежнюю работу».       В прихожей щёлкает замок — Дже Гён возвращается с пробежки. Он снимает кроссовки, и на кухню доносится запах пота, смешанного с дезодорантом. Резкий и контрастный на фоне горячей еды. Дан невольно замирает на секунду, затем снова начинает двигаться — тише и аккуратнее. Он ставит тарелки на стол как раз в тот момент, когда Дже Гён появляется в дверном проёме. Солнечный свет ложится ему на плечи, подчёркивая линию шеи, ещё мокрую. Его присутствие как смена давления — тишина становится плотнее. Пространство замирает вместе с ним. Пар от риса поднимается тонкой струйкой, кофе остывает медленно и каждый вдох ощущается отчётливее. Высота создаёт ощущение изоляции. Будто они не просто в квартире, а на отдельном острове над городом. И в этой тишине голос Ким Дана звучит мягче, но слышится яснее:       — Завтрак почти готов.       Дже Гён вытирает шею полотенцем и задерживает взгляд на столе, на аккуратно расставленных тарелках, на струйке пара над рисом.       — Я в душ, — коротко бросает он.       Его шаги снова гулко отдаются по мрамору — размеренные, тяжёлые. Щёлкает дверь ванной, и почти сразу пространство наполняется новым звуком — шумом воды. Он приглушён толстыми стенами, но всё равно слышен. Ким Дан остаётся на кухне. Убавляет огонь, чтобы желток не затянулся плёнкой, накрывает рис крышкой, чтобы сохранить тепло. Запахи становятся мягче, оседают. Позже будет привычный, почти незаметный щелчок флакона. Это повторяется каждое утро, сразу после душа.       Через секунду воздух меняется. Дорогой, глубокий аромат — древесный, с пряной холодной нотой. Он действительно приятный, выдержанный. Подходящий ему. Ким Дан невольно вдыхает чуть глубже. Ему нравится этот запах. Но где-то внутри появляется тихая, безнадежная жалость. Потому что Дан знает и другой аромат — тёплый, естественный. Тот, который не продаётся во флаконе и не повторяется ни на ком другом. Густой и живой.       Он пахнет дубом — теплой, нагретой на солнце древесиной, в которой чувствуется сила и возраст. Мхом — влажным, тёмно-зелёным, прячущимся в тени леса. И мускусом — глубокий, бархатистый, от которого внутри становится тихо и тяжело одновременно. Который так легко успокоил его этой ночью и опьянил до непозволительного состояния.       В этом аромате нет показной роскоши. В нём есть плотность, устойчивость и что-то первобытное. Настоящее. И как бы не был хорош парфюм, он всегда перекрывает тот естественный запах. Глушит. Стирает. Дже Гён пользуется им необычно часто, словно это часть брони, такая же обязательная, как его тренировки.       Когда он подходит к столу, дорогой аромат окончательно заполняет пространство — чистый, статусный, безупречный. Дан ставит перед ним тарелку. Пар от риса поднимается, смешиваясь с нотами парфюма. И на секунду ему хочется, чтобы этот идеальный запах исчез. Чтобы остался только настоящий.       Они сидят за столом, молча перебирая еду. Лёгкий стук палочек о тарелки кажется громче обычного. Дан тихо берёт рис, переворачивает кусочек яйца и смотрит на Дже Гёна, но альфа будто полностью игнорирует его присутствие. Дан уже пробовал начать разговор, заметив, что погода сегодня необычайно хороша — Дже Гён как будто не слышал.       Он привык к холодности господина Джу, но сегодня холод ощущался иначе: напряжённый, особенный, почти ощутимый. Его взгляд скользит мимо, будто невидимая стена держит их на расстоянии. Дан не понимает, что именно не так, но его пронзает чувство тревоги и легкого беспокойства. Он снова перебирает палочки, делая вид, что внимательно рассматривает еду, хотя весь его разум сосредоточен на Дже Гёне. Он несколько раз открывает рот, пытаясь подобрать слова, но в каждом варианте что-то кажется неуместным или слишком лёгким для того, чтобы прорвать этот особенный холод. Наконец, он набирается смелости и тихо произносит:       — Токсикоз прошёл…       Дже Гён не поднимает глаза. Он спокойно берёт рис и ест, словно услышанное не имеет никакого значения. Лёгкий стук палочек о тарелку продолжается. Дан делает глоток чая, чувствуя странное сжатие внутри. Такая реакция альфы в его планы не входила, но Дан снова делает попытку.       — Меня больше не тошнит.       На мгновение рука Дже Гёна с палочками замирает в воздухе, словно время подвисло на долю секунды. Потом он продолжил есть так же спокойно и уверенно, как ни в чём не бывало. Дан остаётся неподвижным, всё больше теряясь в происходящем. Он совсем не понимает как интерпретировать такое поведение альфы. Дан долго смотрит в чашку чая, будто на её дне можно найти смелость. Пальцы чуть сильнее сжимают фарфор. Сердце стучит слишком громко для этой идеальной, дорогой тишины. Он поднимает глаза.       — Думаю… — голос сначала едва слышный, но он заставляет себя продолжить. — Думаю, мы могли бы попробовать снова. Если хотите…       Слова повисают в воздухе и просто остаются между ними. Палочки в руке Дже Гёна замирают. Он не сразу поднимает взгляд. Медленно прожёвывает, глотает. Берёт салфетку, спокойно вытирает уголок губ, будто Дан предложил добавить соуса, а не что-то совсем другое.             — Нет.       Одно короткое слово. Без раздражения. Дан моргает.       — …Нет?       В груди неприятно пустеет. Он не ожидал восторга. Не ожидал какого-то тепла. Но и такого тоже. Дже Гён наконец смотрит на него. Взгляд ровный, ленивый, как будто он оценивает погоду за окном.       — Сегодня не хочу.       Буднично, почти скучающе. Словно не было этих недель, когда любое упоминание токсикоза делало господина Джу раздражённым и резким. Не было дней, когда он возвращался домой мрачнее обычного, срывался по пустякам и уходил на многочасовые тренировки, будто пытался выплеснуть куда-то накопившееся напряжение. И бесконечных извинений и чувства вины за то, что собственное тело стало для них обоих проблемой.       Теперь же, когда Дан сам предлагает, когда наконец говорит это вслух, Дже Гён просто отвечает: «не хочу». Дан чувствует, как щёки начинают гореть. Он не понимает — ему стыдно? Обидно? Или просто больно от того, как легко это прозвучало?       — Я… — он сбивается, но всё же добавляет тише: — Мне уже лучше.       Дже Гён слегка наклоняет голову. Разглядывает его пару секунд без интереса.       — Мммм.       И снова возвращается к еде. Дан опускает взгляд на свою тарелку. Желток давно перестал быть идеальным — тонкая плёнка всё-таки затянулась. Он аккуратно проводит по нему палочками, будто может что-то исправить. Но исправлять уже нечего.       Дже Гён доедает спокойно, не ускоряясь и не задерживаясь. Каждое движение точное, экономное. Он ставит палочки параллельно, вытирает руки салфеткой и встаёт из-за стола. А Дан остаётся сидеть, чувствуя, как внутри поднимается странное, новое ощущение. Не просто смущение или неловкость. Что-то похожее на страх. Не того, что ему отказали. А того, что он вообще перестал быть желанным.       Дан остаётся сидеть ещё секунду. Потом поднимается тоже. Дже Гён уже направляется наверх. В спальне альфа на ходу стягивает через голову домашнюю футболку и проходит дальше — в гардеробную. Дан следует за ним. В просторной комнате вдоль стен тянутся ряды одежды, обуви и часов за стеклом. Всё разложено идеально, как в дорогом бутике. Дже Гён проходит внутрь, не обращая на него внимания. Снимает домашнюю футболку, бросает её на банкетку и открывает один из шкафов. Дан остаётся у входа. Свет падает на широкие плечи альфы, на ровную линию спины, на уверенные, привычные движения человека, который делает всё без лишних раздумий. Дже Гён достаёт рубашку. Не домашнюю, не спортивную.       Выходную.       Дан невольно замирает.       — Вы куда-то собираетесь?       Дже Гён не смотрит на него. Он застёгивает часы, проверяет посадку манжет.       — Ты очень наблюдателен.       Тон сухой, в нём нет даже привычной ленивой иронии. Дан сглатывает.       — Что-то случилось?       Щёлк — ремень проходит в пряжку.       — Есть дела.       Сердце Дана неприятно сжимается.       — Дела? А какие?       Теперь Дже Гён смотрит на него. Взгляд прямой, тяжёлый, спокойный.       — Я должен отчитываться перед тобой?       Дан чувствует, как внутри снова вспыхивает растерянность. Он сам не ожидал от себя такой настойчивости. Обычно, он отступает раньше, хватает одного холодного взгляда. Но сегодня что-то не так.       Дже Гён проходит мимо него к двери. Запах дорогого парфюма снова заполняет пространство. Дан идёт следом, почти автоматически. По коридору, по лестнице вниз — она кажется длиннее обычного. Каждый шаг альфы звучит глухо и уверенно. Дан ступает тише, но расстояние между ними остаётся постоянным.       — Вернётесь к обеду?       Он старается, чтобы голос звучал нейтрально. Но в нём всё равно слышится осторожная надежда. Дже Гён не оборачивается.       — Посмотрим.       Одно слово, ничего не объясняющее. Дан молча идёт следом. «Посмотрим» может значить что угодно. Что Дже Гён вернётся к обеду. Вечером. Завтра. Или просто ничего не хочет говорить.       Они выходят в прихожую. Альфа спокойно надевает обувь, поправляет пиджак. Всё выглядит обыденно, словно это обычный выход из дома. А Дан почему-то не может заставить себя замолчать. Как правило, он не задаёт лишних вопросов и не пытается удержать разговор. Но сегодня каждое слово Дже Гёна только сильнее выбивает почву из-под ног. Он делает вдох.       — Я правда в порядке. Токсикоз прошёл. Мне лучше.       Голос звучит громче, чем хотелось. Слишком настойчиво. Будто он пытается убедить не Дже Гёна. Альфа наконец смотрит на него внимательно. На несколько секунд дольше, чем нужно. А потом лишь коротко произносит:       — Не напрягайся. Отдыхай.       И снова отворачивается к двери.       Дан ощущает внезапную пустоту, которая сжимает грудь, делает плечи тяжёлыми. Всё его желание быть нужным, быть замеченным сталкивается с этой ледяной невозмутимостью. Дже Гён берёт ключи, проверяет пиджак, поворачивается к двери.       — Подождите.       Дан вдруг дерзко срывает с себя одежду. Футболка скользит через плечи, шорты падают вниз — резко, решительно, как будто он сорвал пластырь с кожи, который терпел слишком долго. Каждое движение — короткое, жёсткое, пропитанное отчаяньем и какой-то болезненной решимостью. Дан стоит перед ним босиком, голый, с пылающими щеками и таким выражением лица, будто ему физически больно от собственного поступка.       Дже Гён на секунду замирает. Бровь едва заметно приподнимается, а взгляд скользит по Дану сверху вниз.       — Ну и что это за перфоманс?       Как будто перед ним не обнажённый, готовый отдаться омега с пылающими щеками, а ребёнок, который ведёт себя глупо. Дан чувствует, как в груди что-то сжимается.       — Не уходите.       Слова вырываются почти сразу. Неуверенно и в то же время с той настойчивостью, которую он сам в себе не узнаёт. Дже Гён смотрит на него ещё секунду.       — Оденься. Простынешь ещё.       Альфа уже отворачивается, будто разговор для него завершён. И именно в этот момент у Дана что-то срывается внутри.       — Вы идёте к тому омеге?       Дан сам не сразу узнаёт свой голос. Он звучит надломленно. Слишком тихо для требования. И слишком напряжённо для просьбы. Дже Гён на секунду замирает, будто не сразу улавливает смысл сказанного. Потом медленно оборачивается.       — Чё?..       Вопрос на мгновение выбил его из привычного хода мысли. Брови чуть сходятся, взгляд становится жёстче, собраннее. Дан стоит перед ним с влажными глазами — слишком открытый, слишком уязвимый в своей прямоте. В его взгляде нет упрёка, только страх. Тот самый, который он, похоже, носил в себе всё это время.       — Это с ним вы провели ночь перед боем… Вы к нему идёте?       — Ты совсем что ли?.. — начинает Дже Гён резко, но не договаривает.       Мысль догоняет быстрее слов. Понимание приходит почти физически, как щелчок. Он смотрит на Дана уже иначе. Медленно скользя взглядом по обнажённому телу, по напряжённым плечам, по пальцам, сжатым в кулаки, словно тот держится из последних сил.       — А…       Уголок губ едва дёргается — почти улыбка. Почти. Он подавляет её, позволяя лицу снова стать ровным, непроницаемым. Смотрит холодно, с той самой отстранённостью, от которой у Дана всегда подкашиваются колени.       — И что с того?       Как будто другой омега — всего лишь деталь расписания. Дан будто ломается внутри.       Слёзы катятся по щекам. Он не всхлипывает, не закрывает лицо ладонями. Просто стоит голый, уязвимый — и не выдерживает этого равнодушия. Он помнит тот запах. Чужой сладкий шлейф на коже господина Джу — липкий, навязчивый, въевшийся в ткань, в простыни, в воздух. Помнит, как от него мутило сильнее, чем от токсикоза. Как приходилось сжимать зубы и делать вид, что ничего не происходит.       Он тогда ничего не сказал. Не имел права. И сейчас — тоже не имеет. Он никто, чтобы запрещать. Никто, чтобы требовать. Их связывает контракт, обязательства, удобство, но не обещания верности. И всё же мысль о том, что он снова почувствует на нём чужой запах, чужие феромоны, чужое тепло, давит на грудь так сильно, что становится трудно дышать.       — Не ходите к нему… — голос срывается, становится хриплым, почти детским в своей отчаянной искренности. — Вам не нужно…       Дан сам слышит, как жалко это звучит, но остановиться уже не может.       — Тогда… перед боем… я не мог… Но сейчас…       Дже Гён мог бы остановить его одним словом. Но не останавливает — наблюдает. Как Дан глотает воздух и трёт слёзы тыльной стороной ладони. Как, несмотря на стыд и дрожь, не отступает. Мгновение растягивается. В груди Дже Гёна поднимается тёмное, почти мстительное удовольствие. Он наслаждается моментом дольше, чем следовало.       Дан стоял перед ним абсолютно голый, босой, с напряжёнными плечами и пылающими щеками. Светлая кожа казалась почти прозрачной, мягкой, светящейся изнутри пунцовым румянцем. Тонкий, хрупкий, словно фарфоровая статуэтка — один неверный жест, и сломается.       Дже Гён смотрел и не мог отвести взгляд. Дыхание стало глубже, медленнее, тяжелее. Возбуждение, которое тянулось ещё с тех пор, как Дан ходил за ним по дому, слишком близко, слишком настойчиво, будто неумело выпрашивая внимание и всем видом предлагая себя, теперь ударило с новой силой. Член уже стоял колом, болезненно натягивая ткань брюк.       Это раздражало. Не сам факт возбуждения, а то, насколько быстро и явно тело реагировало на этого парня. Мысли путались, налезали друг на друга.       Можно было просто взять его жёстко. Грубо. Вогнать по самые яйца, чтобы этот хрупкий фарфор наконец треснул под ним. Чтобы самому выебать из головы все эти ненужные, раздражающие чувства, которые Дан в нём будил. Заглушить их раз и навсегда. Чтобы в голове стало пусто и тихо.       А можно было сыграть иначе — не давить сразу. Заставить Дана самого включиться в это. Поддеть, раззадорить, сказать, что просто стоять голым перед ним недостаточно. Пусть постарается. Пусть сам попробует его завести. Посмотреть, на что он вообще способен, когда очень хочет.       Он не выдерживает. Мысль не успевает оформиться ни в игру, ни в насмешку — просто рвётся. Шаг вперёд получается резким, почти злым. Дистанция исчезает сразу. Дже Гён резко прижал Дана к себе, вдавливая в свою широкую грудь. Одна рука грубо обхватила его за талию, вторая вцепилась в ягодицу. Кожа Дана — прохладная, бархатная — мгновенно вспыхивает от соприкосновения с его горячим, тяжёлым телом. Ткань рубашки Дже Гёна грубо трется о голую грудь Дана, пуговицы холодят кожу.       Дыхание Дже Гёна уже сбивчивое, низкое. Он наклоняется, прижимается лицом к изгибу шеи Дана и проводит языком по нежной коже — медленно, горячо, жадно. От ключицы вверх, до уха. Зубы слегка цепляют мочку, а потом язык снова облизывает настойчиво, оставляя мокрый след, который мгновенно остывает и заставляет Дана мелко вздрагивать.       — …Чёрт… — выдыхает Дже Гён ему прямо в ухо, голос низкий, дрожащий от сдерживаемого напряжения.       Дан чувствует, как под его ладонью, прижатой к груди Дже Гёна, бешено колотится сердце. Тук-тук-тук — мощно, быстро, почти яростно. Это удивляет его больше, чем он готов признать.       А потом он ощущает это.       Твёрдость - горячая, тяжёлая, напряжённая до боли. Она упирается Дану в низ живота, прямо в мягкую кожу, пульсируя в такт сердцу. Не только что возникла — она уже была. Давно. Пока Дан стоял перед ним голый, пока краснел, Дже Гён уже был твёрдым. Эта мысль обжигает сильнее, чем прикосновения.       Дыхание Дже Гёна становится ещё более прерывистым, горячим. Каждый выдох обдаёт влажным жаром кожу за ухом, шею, висок. Он снова проводит языком по уху, потом ниже — по шее, посасывая кожу, словно пытается оставить метку. Руки сжимаются сильнее, пальцы впиваются в плоть ягодиц, прижимая Дана ещё плотнее к себе, так что твёрдый член теперь откровенно трётся о его живот.       Дан чувствует, как у него самого подкашиваются ноги. Жар от тела Дже Гёна такой густой, такой тяжёлый, что кажется — он вот-вот расплавится. Растворится в этом огне, в этих больших, грубых ладонях, в этом низком, голодном дыхании. Внутри всё дрожит, пульсирует, становится жидким и горячим. Он тихо, почти жалобно выдыхает, вцепляясь пальцами в рубашку на груди Дже Гёна, не понимая — то ли пытается оттолкнуть, то ли притянуть ещё ближе.       Сначала от Дана едва тянуло лёгкой розой — нежной и почти безопасной. Но стоило Дже Гёну прижать его ближе, как запах ударил в голову всей силой: густой, сладкий, с тёплой ванилью и спелым абрикосом. А в самой сердцевине проступал белый мускус — мягкий, тёплый, почти молочный, удивительно светлый и притягательный. Запах течного омеги. Живой, влажный, откровенно манящий. Будто интимный шёпот только для него одного.       Дже Гён резко втянул воздух и зарычал — низко, почти злобно. Этот запах он глушил в себе неделями, а теперь тот обрушился на него, как удар.       — Блядь… — выдохнул он хрипло, уткнувшись носом в шею Дана и жадно втягивая запах прямо с кожи. — Ты пахнешь так, будто уже весь мокрый и готовый.       Дан вздрогнул, пальцы судорожно вцепились в его рубашку. Дже Гён едва отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Глаза были тёмные, голодные.       — Тебя правда сегодня не тошнит? — спросил он низко.       — Правда… — дрожа ответил Дан.       — А от меня?       — Нет.       Этого хватило. Дже Гён резко притянул Дана к себе ещё сильнее, одной рукой жёстко сжав его за талию, второй — за задницу. Поцелуй вышел жадным и грубым: он сразу ворвался языком в его рот, почти кусая губы, глубоко и настойчиво. Запах Дана стал ещё гуще, обволакивая их обоих, и Дже Гён уже почти не контролировал себя.       Он оторвался на секунду, тяжело дыша ему в губы:       — Скажи, если станет плохо.       — Не станет… — прошептал Дан и сам потянулся за новым поцелуем.       Дже Гён рыкнул, подхватил его за бёдра и сильнее прижал к стене, твёрдым членом откровенно и грубо тёрся о голый живот омеги. Запах стоял такой густой, что в голове шумело. Альфа оторвался от поцелуя, тяжело дыша, и прижал Дана к стене сильнее. Одной рукой он жадно сжал его мягкую, круглую ягодицу.       «Блядь… настоящий спелый персик, — пронеслось у него в голове. — Мягкий, наливной, сладкий. Хочется кусать и мять до синяков».       Он крепко помял обеими ладонями его задницу, разводя её и потираясь твёрдым членом. Дан тихо застонал, дрожа, а запах вокруг стал ещё гуще и слаще.       Дже Гён больше не выдержал. Он легко подхватил Дана под бёдра и прижал к себе. Дан мгновенно обвил его ногами за талию, а руками — за шею. Их лица оказались совсем близко.       — Держись, — хрипло бросил Дже Гён и, не отпуская, понёс его вверх по лестнице в спальню. Дан тихо поскуливал ему в шею, пряча пылающее лицо, а Дже Гён только сильнее сжимал его бёдра, оставляя красные следы. Дан чувствует давление пальцев и в груди поднимается острое, почти болезненное желание.       Дже Гён опускает Дана на кровать почти бережно, но взгляд остаётся твёрдым, внимательным. Пробует, словно изучает каждую линию, каждый изгиб, каждую реакцию. Дан ощущает на себе эту сосредоточенность, и она разжигает в нём смесь смущения, волнения и возбуждения — всё одновременно. Дже Гён навис сверху, тяжёлый и мощный, как барс, готовый к прыжку. Его взгляд скользит по животу омеги — оценивающий, внимательный. Линия живота мягкая, теплая, с лёгким румянцем, заставляет его на мгновение замедлиться, чуть дольше задержать внимание, словно внутреннее чувство подсказывает, что здесь важно действовать с осторожностью. Дан ощущает, как всё внутри сжимается, словно взгляд проникает глубже.       — Он не против… — едва слышно, дрожа, произносит Дан.       Слова висят в воздухе, как невидимая нить, тянущая их ещё ближе друг к другу. Дан чувствует, как каждая вибрация этого шёпота отзывается в груди Дже Гёна, разжигая внутри жар, который он давно пытался сдерживать.       — Волнуешься, что давно не было? — хрипло усмехнулся Дже Гён, нависая ещё ниже. Его голос стал низким и грязным. — Не ссы, я тебя хорошо растяну.       Он схватил Дана за ягодицы, сильно сжал и тут же скользнул пальцами между ними. Но вместо ожидаемого сопротивления пальцы легко вошли глубже. Дже Гён замер.       — Я… уже… — стыдливо прошептал Дан, отводя взгляд.       На секунду в комнате повисла тишина. Осознание, что Дан сам себя готовил, ждал его, пальцами раздвигал себя, думая о нём, ударило альфу прямо в голову.       — Блядь… — выдохнул он, голос сорвался. — Ты сидел тут и дрочил свою дырочку, пока я был внизу?       Запах Дана мгновенно стал гуще, слаще, почти приторным. Дже Гён оскалился, глаза горели хищным блеском. Он резко раздвинул Дану ноги шире и глубоко загнал два пальца сразу, проверяя, насколько тот уже подготовлен.        Тело Дана под ним тёплое, податливое, дыхание сбивается. И именно в этот момент, когда всё должно сузиться до одного-единственного ощущения, в сознание Дже Гёна врезается чужой образ.       Утро резкое, воздух холодный и прозрачный. Ступни отбивают ритм по тротуару, мышцы уставшие, но приятная тяжесть отдаёт в плечи и спину. Сердце стучит быстрее — от пробежки и от напряжения, которое давно сидит в груди, не давая расслабиться. Он замедляет шаг, делает короткую паузу у бордюра. Дыхание ровное, но чуть сбивчивое. Руки автоматически тянутся к телефону. Привычные ощущения — проверка сообщений, скольжение по ленте новостей, прокрутка в поиске чего-то, чтобы отвлечься…       И натыкается на фото.       Снято издалека, но достаточно чётко, чтобы разглядеть детали. Хи Сон держит Ким Дана за талию. Дан смотрит вверх — слишком мягко, слишком доверчиво, слишком открыто. Всё это словно удар ножом по его самоконтролю. Подписи мелькают одна за другой, холодные, бесстрастные, как стрелы:       «Чхве Хи Сон замечен с загадочным омегой — новая любовь?»       «Новый роман года? Фото, которое взорвало интернет»       «Тайные отношения?»       Комментарии под постами — и того хуже:       «Как он на него смотрит… это любовь»       «Этот омега такой милый!»       «Хи Сон выглядит таким счастливым рядом с ним 💔»       «Кто вообще этот ноунейм?! Руки прочь от нашего Хи Сона! 🔪🔪🔪»       Пальцы сжимаются вокруг телефона, пластик корпуса скрипит под давлением. Плечо начинает ныть от напряжения. В груди поднимается вязкая, тихая ярость — медленная, но плотная, как смола, которая липнет к лёгким и горлу, но он мгновенно пытается рационализировать: не ревность. Просто порядок. Приватность. Никто не имеет права трогать то, что уже принадлежит ему.       Дже Гён сделал глубокий, медленный вдох. Выдох. Пальцы всё ещё сжимали телефон. Внутри продолжало бурлить, но снаружи лицо оставалось абсолютно спокойным. Он умеет держать себя в руках. Всегда умел.       Его выдержке, останавливающей его от того, чтобы поехать к Хи Сону и разбить ему ебало, могли позавидовать тибетские монахи. Он был как старый отшельник, уединившийся высоко в горах, балансирующий на скале, медленно выравнивающий дыхание, сливающийся с ветром и тишиной, в гармонии с каждым камнем и каждой трещиной, полностью преданный внутренней дисциплине… И воздержанию. Но Ким Дан, словно испытывая терпение горного отшельника, медленно и неотвратимо вытаскивал его из воображаемых гор, ломая хрупкую гармонию. И в этом был поистине не превзойдён.       И вот сейчас, когда Ким Дан лежит под ним — горячий, влажный, трепещущий под его прикосновениями, Дже Гён ощущает, как это проклятое фото оживает внутри него.       Он продолжал ласкать Дана — большая горячая ладонь скользила по его боку, вниз по бедру, потом обратно вверх, будто ничего особенного не происходило. И вдруг, почти шёпотом, вкрадчиво, спросил:       — Он тебя тоже так трогал?       Дан моргнул, явно не сразу поняв. Глаза затуманены возбуждением, щёки пылают.       — Кто?..       — Хи Сон, — спокойно уточнил Дже Гён, продолжая водить пальцами по коже омеги. — Видел вас вместе.       На секунду Дан просто смотрел на него, пытаясь сообразить. А потом до него начало доходить. Воспоминание о том дне всплыло — объятие Хи Сона на парковке у больницы… Так значит, господин Джу их видел. Его глаза слегка расширились, щёки вспыхнули ещё сильнее, возбуждение мгновенно смешалось со смущением.       — Вы неправильно поняли… — быстро заговорил он, голос слегка дрожал. Омега и сам не понимал, почему испытывает вину. — Там совсем ничего такого не было. Господин Чхве просто поддержал меня, когда с бабушкой стало совсем плохо. Я был расстроен, а он сказал пару добрых слов, вот и всё…       — Мне не нужны оправдания, — перебил он наконец ровно. — Мне, в общем-то, похеру.       В глубине души Дже Гёну это было ясно с самого начала — ничего подобного у Ким Дана к Хи Сону не могло быть. Но это не отменяло того, как сильно его выбесили заголовки и комментарии под фото. Как Хи Сон держал Дана за талию. И особенно — как Дан смотрел на него: так доверчиво и открыто, будто готов был ноги раздвинуть перед этим ублюдком.       — У меня новое условие.       Дан моргнул, всё ещё тяжело дыша. Глаза затуманены, щёки горят.       — Условие?.. — тихо, неуверенно спросил он.       Дже Гён наклонился ближе, почти касаясь губами его виска. Горячее дыхание обожгло кожу.       — Пока действует наш контракт, — медленно и чётко произнёс альфа, — ты спишь только со мной. Ни с кем другим.       Дже Гён сделал паузу, глядя Дану прямо в глаза. Взгляд был тяжёлым, не терпящим возражений.       — Ты понял?       Дан лежал под ним, грудь часто вздымалась. Он явно растерялся.       — П-почему вы?.. — выдохнул он дрожащим шёпотом.       Дже Гён на секунду замолчал. Потом его пальцы спокойно, но властно обхватили подбородок Дана, заставляя смотреть себе в глаза.       — Потому что я так сказал, — ответил он тихо, но с железной уверенностью. — Твоё тело принадлежит мне на время контракта. Я не делюсь.       Он слегка провёл большим пальцем по нижней губе Дана, голос стал ещё ниже:       — Это всё, что тебе нужно знать. Ты понял?       Дан сглотнул, быстро взвесив всё в голове. Он и так не планировал никаких связей в ближайшее время — только ребёнок и бабушка имели значение. Это условие ничего не ухудшит. К тому же господин Джу часто шёл ему на уступки…       — Понял… — тихо согласился он. Пальцы на его подбородке тут же смягчились, стали почти ласковыми.       — Молодец, — низко шепнул Дже Гён ему прямо в губы.       И поцеловал Дана глубоко и жадно, словно ставя метку. Поцелуй быстро спустился ниже: горячие губы прошлись по шее, сильно присасываясь и оставляя заметные следы. Дже Гён целовал и покусывал кожу так, будто хотел оставить след не только снаружи, но и гораздо глубже — закрепить, присвоить, заклеймить.       Дан тихо застонал, выгнувшись под ним. Горячим языком альфа добрался до груди, обвёл чувствительный сосок, слегка прикусил и тут же смягчил поцелуем. Дан вздрагивал, кожа покрылась мурашками, дыхание стало прерывистым.       — Или накажу, — добавил Дже Гён с тёмной усмешкой, игриво, обжигая грудь Дана горячим дыханием. В этих словах звучали одновременно угроза и обещание удовольствия.       Каждое прикосновение его губ и языка сплетало власть и желание в одно целое. И Дан вдруг ощущает странное подступающее напряжение: едва уловимая тревога, которую он не может объяснить. Как будто он по легкомыслию подписал договор, не прочитав то, что было написано мелким шрифтом. Он не понимает, чего именно опасается, и это чувство странно прилипает к разуму, будто маленькая тень, которая не даёт расслабиться полностью.       Дже Гён наблюдает за Даном, и не может сдержать улыбки: глаза омеги широко распахнуты, губы слегка приоткрыты, тело замерло в напряжении. Он похож на хомячка, застигнутого врасплох — одновременно любопытного и немного напуганного, не понимающего, что будет дальше. И Дже Гён целует глубже и настойчивее, слегка прикусывая кожу, играя и провоцируя, постепенно погружая Дана в ощущение, где остаётся только он и его прикосновения. Словно невидимые нити обвивают омегу, не оставляя ни малейшего шанса вырваться.       Когда Дже Гён вошёл в него — резко, одним глубоким толчком, время на секунду остановилось для обоих. Дан принял его сразу. Слишком идеально. Горячее, влажное, жадное тело омеги обхватило его член плотно, как будто всю жизнь только этого и ждало. Ни сопротивления, ни напряжения — только скользкое, обжигающее тепло, которое мгновенно обвило его и потянуло глубже. Дже Гён замер, глубоко засадив до самого основания.       — Блядь… — выдохнул он сквозь стиснутые зубы.       Внутри было невыносимо хорошо. Мягко, горячо, мокро. Тело Дана сжималось вокруг него ритмично, жадно приветствуя после долгой разлуки. Всё точно так же, как раньше. Как будто ничего не изменилось. Как будто этот омега был создан именно под его размер, под его форму, под его ритм.       Дже Гён медленно выдохнул, пытаясь сдержаться, но пальцы на бёдрах Дана уже сжимались до синяков. Он чуть отстранился и толкнулся обратно — глубже и жёстче.       Дан выгнулся под ним с тихим, дрожащим стоном, ногти впились в его плечи.       — Вот так… — глухо прорычал Дже Гён себе под нос.       Он начал двигаться — тяжело, глубоко, без спешки, но с такой силой, что кровать скрипела под ними. Каждый толчок заставлял тело Дана содрогаться, а его самого — рычать от того, насколько охуенно тот обхватывал его изнутри. Запах омеги стал густым, сладким, почти пьянящим — роза, ваниль, абрикос и чистое желание. Он обволакивал Дже Гёна, проникал в лёгкие, в голову, в кровь.       Резкий, глубокий толчок — и воздух застрял у Дана в лёгких. Тело выгнулось само, без разрешения, без единой мысли. Ощущение было ошеломляющим: толстый, горячий член заполнил его до конца, плотно, идеально, будто именно там ему и было место.       Слишком идеально.       «Нет… так не должно быть…» — пронеслось в голове.       Должно быть больно. Должно быть неловко. Чуждо. Но вместо этого хорошо… тело предательски обхватило его, жадно сжалось вокруг толстой длины, словно приветствовало и тянуло ещё глубже. Дан судорожно вцепился в простыню, пальцы побелели. Горячая волна прокатилась по низу живота, и он почувствовал, как внутри становится ещё мокрее.       — Н-нет… — вырвался тихий, дрожащий звук, почти жалобный. Он сам не понял, чего просил: чтобы Дже Гён остановился или чтобы не останавливался.       Альфа замер на секунду, глубоко засадив, и это было ещё хуже. Дан ощущал каждый миллиметр его внутри себя — горячую пульсацию, тяжесть, идеальное заполнение. Тело реагировало так, словно именно для этого и было создано — для того, чтобы принимать этого альфу. Чтобы раскрываться под ним. Чтобы обхватывать его, гореть для него, молить о большем.       Дан уже почти не различает, где заканчиваются ощущения и начинаются мысли. Всё расплывается.       Комната.       Свет.       Время.       Ему кажется, что если он сейчас сосредоточится хоть на чём-то — на шуме кондиционера, на складках простыни, на собственном дыхании — то сможет снова собрать себя воедино. Но Дже Гён наклоняется ближе. И начинает говорить.       — Такой же как во время течки.       Дан резко замер. В голове вспыхнули размытые, тяжёлые обрывки воспоминаний — будто он тогда был сильно пьян. Горячее тело, стоны, которые он не узнавал, и ощущение, что он полностью потерял себя…       — Нет… — выдохнул он дрожащим голосом, глаза широко распахнулись от шока.       Дже Гён уже не мог остановиться. Его дыхание стало тяжёлым, а язык — развязным, словно алкоголь ударил ему в голову.       — Ты тогда прохода мне вообще не давал… — продолжил он. — Цеплялся за меня, как течная шлюшка. Тёрся своей мокрой дыркой об меня, выгибался и сам насаживался на член, как будто умирал без него. Стонал, как порноактриса: «Глубже, пожалуйста… еби меня сильнее…»       Дан похолодел от ужаса. Слёзы мгновенно хлынули из глаз.       — Нет… — всхлипнул он, голос дрожал. — Я не… я не мог так говорить… это неправда…       Но Дже Гён был беспощаден. Он положил широкую ладонь ему на живот и начал медленно гладить.       — Так отчаянно просил, — бормотал он хрипло, почти бессвязно, уткнувшись носом в шею Дана и жадно вдыхая его запах. — «Сделай меня беременным… не вытаскивай…» Я до сих пор это слышу.       — Хватит! — почти выкрикнул он, хотя голос всё равно дрожал. — Я не умолял… я не мог умолять вас об этом!»       — Просил, чтобы я тебя прямо здесь обрюхатил… помнишь?»       — Это… это ложь… — всхлипнул он, голос сорвался. — Я… Я не помню…       — Из тебя так текло, что я думал — утону.       — Ну хватит… пожалуйста, хватит говорить такое…       А Дже Гён продолжал медленно гладить его низ живота, внимательно следя, за тем как тело Дана вздрагивает под его ладонью.       — Блядь… — выдохнул он ошарашенно, почти восхищённо. — Тебя это заводит. Когда я трогаю тебя здесь…       — Нет…       Дже Гён наблюдал за ним тёмным, тяжёлым взглядом и продолжал медленно гладить живот Дана, не убирая ладонь ни на секунду. Описывал тяжёлые, собственнические круги, словно не мог оторваться от этого места.       — Ты умолял меня наполнить тебя именно здесь… — проговорил он низко, хрипло, почти пьяно. — «Наполни меня… залей меня по самые края…» Хотел, чтобы я кончил глубоко и оставил тебя полным.       Дан всхлипнул громко, почти рыдая. Слёзы текли не останавливаясь, щёки горели так, будто их обливали кипятком. Стыд был невыносимым — он буквально сгорал изнутри. Каждое слово Дже Гёна вонзалось, как нож.       — Перестань… — умоляюще прошептал он дрожащим, сломленным голосом, не заметив, что перешёл на «ты», — Пожалуйста… хватит… я не мог… я не говорил такого… это неправда…       Но где-то глубоко внутри, под толстым слоем стыда и ужаса, уже шевелилось страшное, холодное понимание: а вдруг это правда? Вдруг он действительно говорил всё это во время течки. Умолял. Ласкался. Просил заполнить его.       Дже Гён тяжело дышал ему в шею, полностью опьянённый запахом. Его ладонь продолжала медленно, гладить низ живота Дана — тепло, тяжело, будто отмечала территорию.       — Ты хотел ходить с полным животом от меня… — бормотал он низко, почти бессвязно. — Хотел чувствовать, как я кончаю внутрь… как моя сперма остаётся в тебе… чтобы ты был круглым, тяжёлым. Моим…       Каждое слово сопровождалось новым медленным движением ладони. И тогда внутри Дана взорвались бабочки. Не те лёгкие, романтичные трепетания из книг и фильмов. Эти были огромными, дикими и напуганными. Они бились о рёбра, метались в животе, поднимались к горлу и падали обратно. Но чем дольше Дже Гён продолжал гладить его медленно, тяжело, собственнически — тем сильнее менялся характер их трепета. Они всё ещё были испуганными, всё ещё метались в панике, но при этом невольно тянулись к его теплу. Потому что под этой тяжёлой, горячей ладонью сейчас находился не просто живот.       Там был их ребёнок.       И Дже Гён трогал это место так осознанно, так жадно и в то же время почти нежно. Дан зажмурился. Слёзы тихо текли по вискам.       Внутри него всё смешалось. Одна часть его хотела оттолкнуть эту руку, спрятаться, исчезнуть от стыда. А другая — тихая, глубинная, почти незнакомая — ощущала странное, тёплое облегчение. Бабочки продолжали радостно биться, словно именно этого тепла и касания им не хватало.       Он сходил с ума.       Дже Гён не отводил взгляда от лица Дана. Он внимательно наблюдал за каждой реакцией: как омега всхлипывает, как пытается отвернуть лицо, зажмуривается, будто это могло спрятать его от слов, как дрожат мокрые ресницы. И чем сильнее Дан пытался отгородиться, тем медленнее и настойчивее альфа гладил его.       Внутри Дже Гёна вдруг разлилось странное, глубокое спокойствие. Собственническое. Тёплое. Почти умиротворённое. Часть него — его плоть, его кровь, его семя — уже была внутри Дана. И даже когда всё закончится, эта часть всё равно останется. Будет расти внутри него, делая его тело своим. Будет делать его круглым. Его. От этой мысли в груди возникло что-то тёплое, почти нежное. Нелепое. Но от этого было трудно отмахнуться.       И именно в этот момент всё резко изменилось.       Дже Гён внезапно почувствовал знакомое, но совершенно неуместное сейчас давление в основании члена. Узел начал набухать — быстро, горячо, неумолимо. Альфа резко замер, глаза расширились от удивления.       — …Что за хуйня? — вырвалось у него глухо.       Он закрыл глаза в раздражённом неверии. Узел продолжал расти, становясь всё больше, горячее и плотнее, надёжно запирая его глубоко внутри Дана. Теперь он не мог ни толкнуться, ни выйти — только оставаться там, плотно прижатым, полностью скованным.       «Никогда этого не пойму», подумал он с досадой.       Почему другие альфы так кайфуют с этой хуйни? Почему для них вязка — это якобы вершина удовольствия? Для него же это было всего лишь раздражающей потерей контроля. Теперь он заперт внутри Дана, не может нормально двигаться, не может трахать его так, как хочется. Только лежать и чувствовать, как омега вокруг него пульсирует и сжимается. Дже Гён ненавидел это ощущение. Ненавидел всей своей сущностью. Он чувствовал себя не взрослым, опытным альфой, способным управлять своим телом и инстинктами, а каким-то сопливым подростком в пубертате, которого так сильно повело от одного омеги, что организм перестал слушаться.       — Не вовремя…       Быстро поняв, что сейчас произошло, Дан под ним жалобно всхлипнул. Боль пришла мгновенно — острая, жгучая, как будто внутри него что-то разрывалось и расширялось одновременно. Узел рос быстро, становясь всё больше и горячее, безжалостно растягивая чувствительные стенки. Жар был почти невыносимым: густой, пульсирующий, обжигающий изнутри. Казалось, внутри него теперь находится раскалённый кусок металла, который давит, наполняет и не даёт ни вдохнуть, ни пошевелиться.       Дан тихо, сдавленно застонал. Глаза мгновенно наполнились слезами. Он попытался сдержаться, закусил губу до крови, но слёзы всё равно хлынули — горячие, обильные, потекли по вискам и щекам.       Дже Гён заметил это. Его раздражение на миг отступило, когда он увидел мокрое лицо Дана. Альфа слегка приподнялся и хрипло спросил:       — Ты чего плачешь?       Дан всхлипнул, не открывая глаз. Голос был тихим, дрожащим, почти виноватым:       — Простите… просто… очень больно…       Внутри Дже Гёна что-то дрогнуло. Он смотрел на заплаканное лицо Дана, на дрожащие ресницы, на прикушенную губу, и вдруг почувствовал себя невероятно большим и грубым по сравнению с этим омегой.       Не найдя ничего лучше, Дже Гён наклонился и поцеловал его.       Поцелуй вышел неловким, почти нежным — совсем не таким, как раньше. Горячие губы прижались к мокрым от слёз губам Дана, язык мягко, успокаивающе скользнул внутрь. В этом поцелуе не было привычной жадности и контроля — только странная, неловкая попытка успокоить.       Дан всхлипнул ему в рот, но постепенно начал отвечать — слабо, дрожаще, словно цепляясь за это тепло. Их губы двигались медленно, глубоко, будто оба пытались раствориться в этом поцелуе и забыть обо всём остальном.       Они были скованы узлом — горячим, пульсирующим, не дающим ни одному из них отстраниться. Запертые друг в друге. И в этом тесном, жарком слиянии оба наконец немного успокоились. Дыхание выровнялось, тела расслабились насколько это было возможно. Поцелуй длился долго, лениво, пока напряжение постепенно перетекало в тихую, тяжёлую усталость. Когда поцелуй наконец прервался, между ними повисла густая тишина, пугающая своей интимностью.       Дан лежал с закрытыми глазами, всё ещё тихо всхлипывая, но уже тише. Узел внутри горел и давил, но теперь к боли примешивалось что-то другое — тяжёлое, тёплое ощущение наполненности, от которого кружилась голова. Эта близость была непривычной для них обоих. Дыхание Дже Гёна обжигало кожу Дана, а тихие, прерывистые вдохи омеги отдавались прямо в груди альфы.       Минуты тянулись медленно. Тишина наполнилась только звуками их дыхания, редкими всхлипами Дана и глухим биением двух сердец.       Дже Гён наконец тихо выдохнул и слегка повернул голову, прижавшись лбом к виску Дана. Его голос прозвучал низко, хрипло, почти устало:       — …Дыши. Просто дыши.       Дан не ответил. Только слабо кивнул и позволил себе немного расслабиться под тяжестью большого тела.       Узел пульсировал глубоко внутри Дана. Каждое его биение заставляло тело омеги вздрагивать, а Дже Гён чувствовал это каждой клеткой. Их вынужденное единение постепенно делало своё дело. Напряжение внизу живота становилось всё острее, всё невыносимее. Дыхание Дже Гёна стало прерывистым, тяжёлым.       — Ким Дан… — хрипло выдохнул он ему в губы.       Тело альфы напряглось всем своим весом, мышцы на спине и руках проступили рельефно. Узел достиг максимума, и в следующую секунду Дже Гён излился.       Это было мощно, долго и почти болезненно интенсивно. Горячие, густые струи заполняли Дана глубоко внутри. Дже Гён глухо застонал, прижимаясь лбом к виску омеги, и продолжал изливаться — долго, волнами, словно отдавал ему не только семя, но и часть самого себя.       Дан тихо, дрожаще всхлипнул, чувствуя, как внутри становится ещё теплее, ещё полнее. Он обхватил Дже Гёна руками за плечи и просто держался, пока альфа медленно, тяжело опустошался в него. Когда последние толчки стихли, они оба обессиленно замерли.       Дже Гён тяжело дышал, уткнувшись лицом в шею Дана.       — …Вот так, — устало прошептал он. — Всё внутри тебя теперь.       Дан не ответил. Только тихо, прерывисто вздохнул и закрыл глаза. Тело было тяжёлым, горячим, переполненным. Слёзы высохли, остались только усталость и странное, тёплое оцепенение. Бабочки внутри Дана постепенно затихали, их бешеное трепетание сменялось сонным теплом, которое разливалось по всему телу. Он устало выдохнул и полностью обмяк под Дже Гёном.       Дже Гён почувствовал, как тяжелеют его собственные веки. Он прижался губами к виску Дана и тихо, почти беззвучно выдохнул:       — Спи…       Они провалились в сон почти одновременно. Комната была залита мягким золотистым светом послеполуденного солнца. Лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложились тёплыми полосами на смятые простыни, на обнажённые плечи, на переплетённые тела. Ни один из них больше не думал ни о чём. Только глубокий, крепкий, исцеляющий сон.

***

      Дан проснулся медленно, словно       выныривая из густого, тёплого тумана. В комнате было уже темно — поздний вечер или даже ночь. Слабый, едва заметный отблеск далёких огней города едва-едва подсвечивал потолок. Комната тонула в густой, бархатной темноте. Он лежал неподвижно, чувствуя странную тяжесть в теле и ноющую, тёплую полноту внутри. А потом воспоминания накрыли его с головой.       Как он стоял голый перед Дже Гёном. Как умолял, плакал. Его тело реагировало на каждое прикосновение, каждое слово. Он стонал, выгибался, цеплялся за альфу и не мог остановиться. Как ему было хорошо. Настолько хорошо, что он потерял всякий контроль. Дже Гён шептал ему все эти унизительные слова, гладя по животу, а он… он слушал и возбуждался ещё сильнее.       Дан резко сел на кровати и закрыл лицо руками. Щёки мгновенно вспыхнули жаром. В груди стало тесно, стыд был таким острым, что хотелось кричать.       «Как я мог… Боже, как я мог так себя вести?»       Он всегда считал себя довольно сдержанным. Даже во время течки старался сохранять достоинство. А тут… Запах Дже Гёна, его голос, его руки — всё это смешалось в одну безумную, горячую волну, и Дан просто сломался. Он не узнавал себя в тех воспоминаниях. Это был не он. Это был какой-то чужой, отчаянный, жадный омега, которому понравилось. Который не просто принимал, а жадно реагировал на каждое грубое слово, на каждое прикосновение. Который, возможно, действительно говорил те самые вещи во время течки.       Дан до ужаса боялся, что слова Дже Гёна — правда. Что он действительно умолял, ласкался, как животное. И самое страшное — Дже Гён всё это запомнил.       От этой мысли Дану хотелось провалиться сквозь матрас. Щёки горели. В груди было тесно и жарко, а в горле стоял тугой, болезненный ком. Он сжал виски пальцами и тихо, жалобно застонал. Ему было не просто стыдно. Ему было страшно. Страшно от того, насколько легко его тело и инстинкты взяли верх над разумом.       Дан сидел в кровати, всё ещё пряча лицо в ладонях, когда из коридора снова донёсся низкий спокойный голос Дже Гёна. Он говорил по телефону.       — Да, отменяй всё на завтра. И на послезавтра тоже. Я приболел… — короткая пауза. — Ну да, раньше никогда не болел. А теперь вот заболел. Грипп ходит, не слыхал? Мне бы только пару дней отлежаться. Ничего серьёзного.       Дан замер, прислушиваясь.       — …Да, знаю, что рекламодатель расстроился. Хотел увидеть меня лично, фанат и всё такое. Ничего, переживёт. В другой раз встретимся.       Голос Дже Гёна звучал спокойно, но в нём чувствовалась лёгкая раздражённость — будто ему самому было неприятно это детское враньё.       — Скажи, что я извиняюсь. Но в таком состоянии я всё равно буду бесполезен… Да. Именно. Док Дан меня полечит.       Омега почувствовал, как у него снова вспыхнули уши. «Док Дан». От одной этой фразы ему захотелось спрятаться под одеяло и больше никогда не вылезать. Дже Гён закончил разговор коротким «Да, до связи» и убрал телефон. Через несколько секунд он появился в дверях спальни. Увидев, что Дан уже сидит и смотрит на него широко раскрытыми глазами, он остановился.       — Проснулся, — спокойно констатировал Дже Гён.       Дан кивнул, не зная, куда деть глаза. Он всё ещё не мог прийти в себя после воспоминаний. Голос Дже Гёна по телефону только усилил его растерянность.       — Так вы… собирались встретиться с рекламодателем сегодня? — тихо спросил он.       Дже Гён прошёл в комнату и присел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Он посмотрел на Дана спокойно.       — Ну да. Зачем, по-твоему, был костюм?       Дан почувствовал, как внутри всё обрывается. Он и правда думал, что Дже Гён собирался идти к другому омеге, который в отличие от Дана, мог бы удовлетворить его потребность. И теперь тот просто отменил важную встречу. Из-за него.       «Я полный идиот», — пронеслось у него в голове. Щёки снова вспыхнули.       Дже Гён заметил его смущение и слегка приподнял бровь, но ничего не сказал. Между ними повисла короткая, неловкая пауза. Дан нервно сжал край одеяла.       — Я… мне нужно успеть в аптеку, — вдруг встрепенулся он, будто только сейчас вспомнил. — И я заварю вам лечебный чай. Есть хороший травяной сбор от простуды, с имбирём и мёдом. Должно помочь.       Дже Гён на секунду замолчал, явно не сразу поняв.       — Зачем?       Дан моргнул, глядя на него с искренним недоумением.       — Но… вы же заболели, — тихо ответил он, будто это было очевидно.       Дже Гён смотрел на Дана несколько долгих секунд. Полное молчание. На его лице не дрогнул ни один мускул — классический покерфейс. Он наклонил голову чуть набок, будто пытался понять, серьёзно ли Дан это говорит. В его глазах мелькнуло что-то между изумлением и весельем.       — Заболел… — тихо повторил он, почти шёпотом.       А потом Дже Гён неожиданно прилёг на кровать рядом с Даном, повернувшись на бок и подперев голову рукой. Теперь он смотрел на омегу снизу вверх — расслабленно, но с явным, хищным блеском в глазах.       — И выходит, что ближайшие пару дней мне придётся провести в постели, — произнёс он с притворным сожалением. — Вот незадача…       Дан замер. От этой позы, от низкого голоса и особенно от того, как Дже Гён смотрел на него — спокойно, но очень красноречиво — у него по спине пробежали мурашки.       Дже Гён медленно протянул руку и провёл пальцами по боку Дана, от талии вверх.       — И раз уж ты ответственен за моё состояние… — начал он низко, бархатно, — то должен оказать мне необходимое лечение.       Он плавно перекатился, нависая над Даном. Тяжёлое тело прижало омегу к матрасу. Одна рука Дже Гёна скользнула под одеяло и бесстыже легла на бедро, медленно поднимаясь выше, сжимая мягкую кожу.       — «Лечебный чай» может подождать, — продолжал он. Его пальцы уже уверенно гладили внутреннюю сторону бедра, забираясь всё выше. — У меня сейчас совсем другие симптомы…       Дан тихо выдохнул, тело мгновенно отреагировало на прикосновения. Но в этот самый момент громко и крайне неуместно заурчал живот — сначала у Дана, а буквально через секунду, ещё громче и возмущённее — у Дже Гёна.       — Пиздец…       — Мы… с самого утра ничего не ели, — тихо напомнил Дан.       Дже Гён тяжело вздохнул, всё ещё нависая над ним, явно борясь с собой.       — Да, кажется, мы немного увлеклись, — признал он. Потом приподнялся на локте и посмотрел Дану в глаза. — Ладно. Сначала спустимся похавать. А то ты у меня совсем ослабнешь, а мне тебя ещё потом лечить…       Альфа встал с кровати и направился к дверям спальни. Его движения были тяжёлыми, уверенными, но в них чувствовалась лёгкая досада.       — Вставай, док. Пойдём кормить тебя. А то второй раунд ты точно не переживёшь на пустой желудок.       После этого он вышел из спальни и начал спускаться по лестнице.       Дан остался сидеть на кровати, всё ещё красный и растерянный, глядя на пустой дверной проём.

***

      После разговора с Дже Гёном Нам Ук ещё какое-то время стоял с телефоном в руке, глядя в одну точку. Потом тяжело вздохнул и повернулся к Йозефу. Тот сидел на диване их рабочего кабинета и спокойно вязал. Длинные волосы были собраны в небрежный хвост, борода аккуратная, а в глазах — всегда это тихое, почти библейское спокойствие. Спицы в его сильных руках двигались размеренно и тихо.       — Дже Гён сказал, что два дня не появится, — произнёс Нам Ук. — Говорит, приболел.       Йозеф не поднял глаз, продолжая вязать.       — Серьёзно думаешь, что Дже Гён может пропустить тренировки из-за простуды? — тихо спросил он после паузы.       — Вот и я о том же! Никогда в жизни такого не было. Этот парень даже с температурой под сорок прийдёт тренироваться, как ни в чем не бывало. А тут вдруг «грипп»… Я, если честно, растерялся.       Йозеф продолжал вязать. Некоторое время слышался только тихий стук спиц.       — Странно, — наконец произнёс он. Нам Ук кивнул.       — Очень странно. Но… если честно, я даже рад. Ему давно нужен нормальный перерыв. Последние месяцы он как заведённый. Я уже начал бояться, что он себя угробит. Пусть отлежится.       Он устало потёр лицо ладонью.       — Сначала док Дан внезапно заболел, теперь вот ещё и Дже Гён… Похоже, правда какой-то грипп ходит.       Йозеф не ответил сразу. Он довязал ряд, аккуратно перевернул работу и только потом задумчиво произнёс:       — Грипп…       В его глазах появилась тень сомнения, которое он оставил при себе.

***

      Дан снова оказался в том месте. Разбитый, мёртвый Сеул. Небо цвета запёкшейся крови, воздух густой от пыли и запаха гари. Высокие здания стояли, как гнилые зубы, многие этажи обвалились, а по улицам бродили силуэты — медленные, хрипящие, вечно голодные. Высокие панорамные окна, которые когда-то открывали потрясающий вид на город, теперь были частично забиты металлическими щитами и завешаны плотными шторами. В комнате царил полумрак, пахло пылью, медикаментами и едва уловимым металлическим запахом крови. На улице, далеко внизу, раздавались редкие выстрелы, крики и низкий, голодный вой.       Дан подошёл к большому окну и осторожно отодвинул край шторы. Внизу, по разбитым улицам бродили стаи. Не только заражённые. Люди тоже собирались в группы — анархисты, мародёры, те, кто решил, что теперь можно всё.       Дан смотрел на них и вспоминал последние более-менее ясные слова Дже Гёна, произнесённые уже с начинающейся лихорадкой, когда тот ещё мог говорить нормально.       «Не примыкай ни к кому. Все они сумасшедшие ублюдки. Нельзя им доверять.»       Голос тогда был хриплым, но очень настойчивым. Дже Гён смотрел на него так, будто знал, что это последние важные слова, которые успеет сказать.       «Они не такие, как ты. Ты будешь делиться последним куском… Будешь помогать, верить людям… А они тебя используют. По полной. Сначала возьмут всё, что им нужно, а потом просто выбросят. Или… хуже.»       Дан тогда не стал уточнять, что именно Дже Гён имел в виду под «хуже». Но понял. Понял по тому, как тот стиснул зубы и отвёл взгляд. По тяжёлому молчанию, которое повисло после этих слов.       И он послушался. Все эти месяцы он не присоединился ни к одной группе. Даже когда ему предлагали защиту, еду, «семью» и «безопасность». Он оставался один, выживал в одиночку. Возвращался только сюда — в этот пентхаус, который когда-то принадлежал Дже Гёну. Потому что здесь был он. Прикованный. Всё ещё живой. Или по крайне мере Дан хотел верить в это.       Он отошёл от окна. В центре гостиной, прикованный тяжёлой цепью к массивной колонне, сидел Дже Гён. По шее, ключицам и плечу расползались чёрные вены — толстые, пульсирующие, похожие на корни ядовитого растения, которое проросло под кожей и жадно тянулось к сердцу. Они пульсировали медленно, неритмично, словно жили своей собственной жизнью. Некоторые из них уже добрались до челюсти и виска. Глаза Дже Гёна были полуприкрыты. Когда-то острые, пронизывающие — теперь они стали мутными, с ярко-красной каймой по краям. В них не осталось почти ничего человеческого.       Он дёрнулся вперёд. Цепь резко звякнула, натянувшись до предела. Низкий, хриплый рык вырвался из груди — уже не голос, а нечто рваное.       Дан стоял неподвижно, сжимая в руке заряженный дротик.       — Вы всё ещё здесь… — тихо прошептал он. — Я знаю, что вы всё ещё где-то там. Вы не можете просто так взять и исчезнуть. Не после всего, что сделали для меня.       Дже Гён снова дёрнулся, цепь лязгнула. Чёрные вены на его шее набухли сильнее, будто растение внутри него почувствовало запах живой крови.       Дан сделал шаг ближе, поднимая пистолет с дротиком.       — Это самый новый образец.       И в этот момент воспоминания снова нахлынули — яркие, болезненные, как свежая рана.       Как всё начиналось. Как мир сошёл с ума всего за несколько недель. Сначала были новости о «неизвестной инфекции» в одном из районов. Потом — паника, пустые полки, первые укусы. А потом — хаос. Полный, беспощадный.       Дже Гён тащил его за руку сквозь толпу. Дан помнил, как они стояли в гигантской пробке у выезда из города, когда уже объявили всеобщий карантин. Машины стояли в несколько рядов, люди кричали, кто-то дрался.       Частные самолёты больше не выпускали — их сбивали на подлёте. Дан до сих пор помнил непривычный, почти детский ужас в глазах Дже Гёна, когда тот понял, что деньги больше ничего не решают. Как он пытался договориться с пограничниками и военными, готовый отдать всё своё состояние, все счета, все активы — лишь бы их пропустили. А те только качали головами. Тогда до них обоих окончательно дошло: прежнего мира, где всё можно было решить деньгами, больше нет.       Убежища «для богатых», которые продавали за огромные суммы, оказались обычным враньём. На деле там не было ни защиты, ни еды, ни вакцины. Просто очередная ловушка.       Он вспомнил тот день, когда узнал, что госпиталь, где лежала его бабушка, подвергся нападению заражённых. А потом — новость, что здание полностью зачистили военные. Без выживших.       Дан сначала не поверил. Он вскочил, начал собирать вещи и повторять как заведённый: «Я должен идти туда. Она могла выжить. Я должен проверить». Он был готов бежать прямо сейчас, среди ночи, через весь заражённый город. Тогда Дже Гён схватил его за грудки, сильно встряхнул и прижал спиной к стене.       — Она мертва!!! — прокричал он ему в лицо. — Её уже нет! Там всё зачистили! Если ты сейчас побежишь — ты просто умрёшь! Смирись, чёрт возьми!       Это было жёстко. Но именно это и спасло его тогда. Именно этот крик, эта грубая, болезненная правда, в конце концов удержала его от самоубийственного поступка.       Дан вспомнил, как они бежали по обезумевшему городу. Дже Гён был их двигателем. Единственным, кто ещё пытался сохранять здравый рассудок. Он находил оружие, припасы, безопасные места для ночёвки. Он решал, когда бежать, когда затаиться, когда драться. Дан потерял счёт, сколько раз Дже Гён вытаскивал его из панического ступора резким «Ким Дан, не тормози!».       Он был готов отнимать у других, чтобы отдавать Дану. Еду, воду, лекарства, патроны - всё.       Дан поднял пистолет с дротиком и прицелился в Дже Гёна — чуть выше страшных укусов.       — Вы столько раз спасали меня. Теперь я попробую спасти вас. Даже если это последнее, что я сделаю.       Дже Гён дёрнулся в цепях, издав низкий, голодный рык. Палец лёг на спусковой крючок. Дротик с тихим свистом вонзился в плечо Дже Гёна. Реакция была мгновенной и страшной.       Дже Гён резко дёрнулся назад, издав яростный, полный боли и ярости рык. Цепь загремела, натянувшись до предела. Он начал бешено дёргаться, пытаясь дотянуться до дротика свободной рукой. Грязные ногти рвали собственную кожу, из раны текла тёмная кровь. Рык перешёл в хриплый, животный рёв — настолько громкий и дикий, что у Дана зазвенело в ушах.       — Держитесь… пожалуйста, держитесь.       Прошло несколько мучительно долгих минут. Дже Гён продолжал биться в цепях, пока силы постепенно не начали его покидать. Наконец он тяжело осел на пол, повесив голову. Из его горла вырывались тихие, неразборчивые звуки — что-то среднее между рычанием и хриплым бормотанием. Дан затаил дыхание.       «Ну же… ну пожалуйста… хоть что-то… Я не могу вас потерять…»       Время словно остановилось. Дже Гён медленно, с огромным усилием поднял голову. Его мутные глаза с красной каймой остановились на Дане. Губы шевельнулись. Он пытался сказать что-то, но язык и гортань отказывались ему подчиняться. Изо рта вырывались только хриплые, обрывистые, почти животные звуки.       Дан сделал осторожный шаг ближе, не смея даже моргнуть.       — Господин Джу… — дрожащим шёпотом позвал он. — Пожалуйста… скажите хоть что-нибудь…       Дже Гён напрягся всем телом. Чёрные вены на его шее вздулись. Губы снова шевельнулись, но долгое время ничего не получалось. Только тяжёлое, хриплое дыхание и слабые, неразборчивые звуки. Дан уже начал терять надежду, когда Дже Гён наконец с огромным, видимым усилием выдавил:       — Д… Док… Д-дАн…       Дан оцепенел. А потом едва не подпрыгнул на месте. У него почти мгновенно хлынули слезы счастья.       — Господин Джу… — прошептал он дрожащим голосом. — Вы… вы сказали моё имя… Вы меня вспомнили! Вы действительно меня вспомнили!       Он сделал ещё один шаг вперёд, не в силах сдержать рыдания.       — Неужели вы наконец вспомнили меня…       Дже Гён смотрел на него тяжёлым, мутным взглядом. Губы снова шевельнулись. Он явно пытался сказать что-то ещё.       — Й… е… — хрипло, с огромным трудом начал он. — Йеее…       Дан, дрожа от волнения, подбадривающе кивнул и даже вытянул руки вперёд, словно хотел помочь ему словами.       — Давайте! Ну же! У вас получится! Й… е…? Е…? Ну???       Дже Гён напрягся всем телом, словно собирал последние силы. Долгая, мучительная пауза повисла в воздухе. Его губы дрожали, горло с усилием работало, но слова никак не хотели формироваться. Наконец, после долгого, почти невыносимого напряжения, он с хриплым, протяжным усилием выдавил:       — Еба-а-а-а-а-аца-а…       Чистое, светлое счастье на лице Дана медленно начало угасать, сменившись недоумением и абсолютного обескураженным изумлением.       А Дже Гён продолжал смотреть на него. Грязные, окровавленные зубы с налётом запёкшейся крови блеснули в полумраке, некоторые из них были уже нечеловечески острыми и кривыми. Из уголка рта у Дже Гёна медленно стекала густая, тягучая слюна.       Он слегка наклонил голову набок и оскалился ещё шире, явно довольный собой, будто только что очень удачно пошутил. В мутных глазах светилось туповатое, детское удовлетворение — как у нашкодившего ребёнка, который стащил самое вкусное печенье и теперь стоит с гордым видом, прекрасно понимая, что натворил, но ни капли не жалея об этом.       Эта улыбка была одновременно страшной, мерзкой, но при этом удивительно живой.       Он вдруг понял, что Дже Гён смотрит на него уже не просто как на еду. В этом мутном взгляде появилось что-то ещё. Будто Дже Гён хотел теперь его не только сожрать.       Дан закрыл глаза на несколько секунд и сделал глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями.       — Это действительно он… — тихо, почти беззвучно заключил омега.       Он открыл глаза и медленно опустил пистолет. А Дже Гён продолжал смотреть на него в упор. И улыбался широко, криво, нечеловечески острыми зубами, с застрявшими между ними кусками недавно съеденной мертвечины. Из уголка рта густо текла тягучая слюна. Он смотрел на Ким Дана как на самый аппетитный и вкусный в мире пирожок. Глаза исподлобья почти светились. Улыбка была жуткой, омерзительной и…Подозрительно шаловливой…       Дан почувствовал, как внутри всё леденеет, а по спине пробежала волна липкого, страха. Он сглотнул.       Дже Гён медленно облизнулся влажным, чавкающим движением языка.       Это была не просто улыбка. Это было обещание.