Логолепсия

      Он лежал, пристроив на чужих мягких коленях свою косматую (к сорока годам перестал упрямо пытаться отстричь торчащие «волчьи ушки») голову и прислушивался к шелесту страниц сверху — большая, будто бы дремлющая гора со вздымающимся мерно в такт дыханию плечом. Он бы накрылся собственной меховой накидкой, как одеялом, но хозяин Дворца Мермония всегда ратовал за то, чтобы верхняя одежда находилась в гардеробной, а уличная обувь заменялась на домашнюю. Хотя бы в покоях. Кабинет не считался. Нет, это вовсе не означало, что с недавних пор он стал утруждать себя переобуванием в махровые тапочки и поиском халата, но он полагал, что Невиллета это бы позабавило — и порадовало.       — У тебя появилась седина, дорогой герцог, — раздалось над ухом.       — А у тебя ни единой морщинки не прибавилось за двадцать с лишним лет.       — Завидуешь? — по голосу было заметно — он улыбался.       — Досадую, что ты так неумело меняешь тему. Ты подпишешь моё заявление об отставке?       — Нет.       — Почему? — Ризли устало зевнул, не открывая глаз.       Невиллет положил руку ему на макушку, лениво наматывая темный завиток на палец.       — А ты как считаешь?       — Потому что я опять сделал какую-то опечатку и мне придётся в сотый раз перепечатывать документ? Потому что у меня нет преемника? Наконец, потому что луна сегодня не в той фазе? Почему?       Он знал, что согласится с любой, даже самой глупой причиной. Он скажет, мол, да, ты прав, дорогуша, я заслуживаю того, чтобы повкалывать еще немного, я ведь порывист, а малейшие приливы усталости как вкрадчивые намёки относительно того, что сил уже не хватает, пусть это и не так. Устают многие. Все устают. Но…       Мне кажется, я задержался внизу.       — С луной сегодня всё в порядке. Документ идеален. Преемники найдутся. Одного не могу понять: причину. А без должной причины я не могу тебя отпустить. Ты же знаешь мои правила. В конце концов, мы так давно вместе.       Так давно.       Закатные лучи, упав на витражи, яркими пятнами окропили пол и стены, словно чья-то желто-оранжево-красная кровь. Он так редко видел солнце, что забыл, насколько это может быть красивым. Он многое умудрился забыть, многое вынужден был оставить — многое из того, что обычно не замечается, это не про друзей (которых у него на самом деле не было), не про нечто материальное, но про то, что умудряешься ощутить только тогда, когда оно пропадает и появляется спустя время.       «Ты наверху, я внизу, — подумал он, поправляя «подушку» из ладоней под щекой. — Разве не очевидно, что долго в таком положении не провести? Одно рано или поздно должно притянуться к другому, как магнит».       И даже несмотря на то, что они всегда находили время для встреч, встречи еще не были чем-то полноценным.       — Ты — причина, — сказал он, рассматривая усеянный теплыми кляксами синий ковёр.       Он почувствовал, как на макушке дрогнула чужая холеная рука. Он почувствовал медленное почесывание, согревшее ему затылок, и проурчал в ответ.       — С годами в тебе пробудился романтик. Как ты там писал? «Я в поэзии не силён, у меня на рифму к слову «палка» находится только «галка».       — Перестань, — едва смущенно буркнул Ризли. — Я был молод и хвалился как дурак.       — Мне это нравилось.       Невиллет нежно погладил его пальцем за ухом.       — Так много седых волосков. Так много лет. Что ты будешь делать, когда уволишься? Учитывая твои причины, конечно.       — К северо-западу от столицы есть замечательная деревушка на склоне гор. Я мог бы жить там. То есть… Мы могли бы.       — Мы? Я в отличие от тебя увольняться не собирался.       — А ты подумай на досуге, хорошая же мысль. Или полагаешь, что без нас не обойдутся?       — Не обойдутся, конечно, — со всей серьезностью кивнул Невиллет. — Смертные еще не дошли до такой стадии развития, уж извини, или до такого уровня умений, когда им было бы под силу за день разобрать весь судебный архив и ни разу не зевнуть. Твой кабинет я изучил бы за восемь часов без малейших признаков усталости. Скажи на милость, кто станет Верховным Судьей вместо меня?       — Звучит весьма самодовольно.       — Отнюдь. Мои умения весьма скромные. Как насчет того, чтобы перебраться в город? Раз уж ты желаешь быть ближе ко мне.       Город. Он подумал о городе и по его широкой, побаливающей в плохую погоду спине побежали мурашки, когда перед взором предстало видение: «родительский» дом, братья и сёстры, исчезающие лица, сверкающий в воздухе нож и запоздалый отблеск понимания на дне остекленевших глаз. Он подумал о тех, кого больше никогда не видел, и еще подумал о женщине за регистрационной стойкой в Меропид, посоветовавшей ему поскорее спрятать обнаруженный в кармане Глаз Бога. Едва уловимое холодное дыхание смерти вкрадчиво опалило щеку, затем что-то живое, теплое и мокрое скатилось вниз по щеке.       — Ризли?       — В город — это к тебе, сюда?       — Если пообещаешь не разбрасывать носки.       — Я никогда не разбрасывал их. Но я могу много пить, ты же знаешь. И я не о чае.       — Стоит поберечь себя, душа моя. Я знаю воду, которая может быть на вкус похожей на…       Он невольно представил их обоих, чинно рассаживающихся в тишине гостиной, чтобы выпить по бокалу кристально чистой и холодной. И чуть не прыснул со смеху.       — Лучше я совсем перейду на чай. Я уже не так молод, как раньше.       Его рука нашла руку Невиллета сама собой, хотя они не обменивались взглядами. Они переплели пальцы, звякнув кольцами — бриллиант и рубин встретились в коротком поцелуе и тут же разошлись, затем приглушенный шорох снимаемых перчаток, затем ладоней друг о дружку, ласково так, осторожно и бережно, разглаживая змеящиеся вены, считая застарелые мозоли и потрескавшиеся ногти.       — Для меня ты всегда молод.       — Для тебя и твой Вотрин всегда молод. Не хочу, знаешь ли, ходить по второму кругу.       — Мы ведь это обсуждали, — Невиллет дернул его за кончик указательного. — Ты противоречишь сам себе.       — Потому что ты говоришь то, что меня расстраивает. Самую малость, а всё же.       Он видел фотографию, потрепанную, с загнувшимися потрескавшимися уголками, спрятанную в комоде поверх шелковых ночных рубашек, которых никогда на юдексе не замечал. Он видел поразительное сходство и что-то неприятное, тяжелое, подчас колющее в самое сердце поднималось в груди, как будто в него воткнули кинжал и тут же дернули вверх, и кровь хлынула, минуя раздробленные ребра. Но он не сказал ничего. Он просто смотрел на человека в мундире, пока не уловил краем уха приближающиеся шаги и не захлопнул ящик, как крышку вольера с ядовитой змеей. Однако выражение темных серьезных глаз преследовало во снах, гналось за ним, шептало ему на ухо. Не ты первый, не ты последний, Ризли. Ларчик просто открывается, нужно лишь понять, что всё циклично, как бы ни хотелось думать иначе.       — Вот видишь, — Невиллет усмехался без лишнего веселья, то бишь, не по-настоящему. — Ты возмущаешься как в молодости. Сейчас ты скажешь…       — Не раздражай меня лишний раз, у…       Он осекся на слове «умник», раздосадованно засопев. И лишь спустя время опять нарушил тишину:       — Невиллет.       — Да? — раздалось сверху сквозь шелест листов.       — Что ты читаешь? Ты весь день с какими-то делами носишься. Громкий судебный процесс?       — А-а, это… Не совсем процесс. Но у меня в руках важные показания.       Он улыбался. Опять.       Ризли чмокнул его с чувством в колено, слушая.       — Они довольно старые, пора бы их немного… отреставрировать. Я бы даже сказал, что они мне… дороги как память. Видишь вон ту стопку на столе? Считай, что я только начал разбирать бумаги.       — Письмишки Вотрина? — не сдержался язвительно он.       Рука, мягко поглаживавшая его макушку, с решительной силой сомкнулась на отросших прядях.       — Нет, — недрогнувшим, нечитаемым голосом отозвался Невиллет, впервые за долгий час опустив на него ясный, но такой разом постаревший взор. — Это твои.