Вопросы доверия

Леон мылся уже минут пятнадцать. Вернее — пытался помыться. Вода лилась в раковину еле заметной струйкой. Не холодная — тогда он мог бы взбодриться. И не горячая — тогда бы он разогрелся. Никакая. Как и жратва здесь. Не сладкая и не соленая. Просто малопитательная безвкусная жижа.        Леон не знал точно, сколько он сидит в этой камере семь на десять метров. Где-то два месяца. Или немного больше. На местной кухне он прилично исхудал. Кормили его четко отмеренными порциями — чтобы не сдох и немного сверху. Чтобы не превратился в скелет. Чтобы не нанести необратимого вреда. Били в первые пару суток также — долго и методично, почти невыносимо. Но не ломали кости. Очнувшись, Леон удивился, что все зубы у него на месте. Не сломаны нос или челюсть. Странно, но лицо не трогали.        Он чувствовал, как силы оставляют его. Первое время он пытался держать себя хоть в какой-то форме — отжимался на кулаках, качал пресс — но чувствовал, что день за днем двигаться ему все тяжелее. Он задыхался, ощущал слабость в мышцах — и с каждым днем снижал количество подходов. Ругал себя — пытался держаться, не снижать планку, но в итоге сдался, как-то упав носом в холодный пол — просто не выдержали руки. Сейчас просто старался делать хоть что-то.        Мылся он регулярно. Если это можно было назвать мытьем. В раковине мыться было неудобно. Впрочем, здесь все было — неудобно. Ночью — холодно. Днем — жарко. Или наоборот. Видимо, включалась какая-то вентиляция и после многочасовой духоты его обдавало ледяным холодом. У него в камере не было окон — он даже сомневался, что еду ему приносят днем. Охрана никогда с ним не разговаривала. Между собой — тоже. У него не было ни единого шанса узнать хоть что-то даже из подслушанного разговора. За эти два с лишним (?) месяца с ним разговаривал лишь один человек. Но Леон был бы счастлив, чтобы он молчал. И вообще не приходил. Он был бы рад его не видеть. Никогда. Он не хотел его видеть таким. Хотя если быть честным — в глубине души он ждал этих визитов. Если сидишь в тишине одиночества 24/7 — со временем радуешься любому звуку. И пугаешься тоже. Напрягаешься. Думаешь, что для тебя еще приготовили? Это был элемент игры. Как и все остальное. Звенящая тишина. Отсутствие минимального комфорта — жесткая койка, тонкое одеяло из какого то дерьмового материала. Этот ебучий еле живой напор воды из-под крана. Безвкусная жратва — после недели на такой начинаешь мечтать о самом поганом хот-доге в самой всратой забегаловке. Эта серая роба. Раз в семь дней ему приносили свежий комплект. Свежий — но тряпье все равно воняло металлом и пылью. Буквально все здесь было неудобно. Постоянный дискомфорт. И это тоже — часть игры. Леон понимал, как это работает. Его хотели вывести из равновесия. Сломать. Но он не понимал — зачем? Почему именно так? Долго и нудно. Медленно и печально. Можно заколоть химией до состояния овоща. Можно бить, не давая восстановиться. В первые двое суток так и было. Ему задавали вопросы — о его работе, о планах — он молчал. В конце концов его учили сопротивляться давлению. И даже обманывать под воздействием препаратов. Говорить полуправду. Цепляться за любое слово — и уводить в сторону. Вроде он даже рассказал пару стишков и попробовал спеть. И сквозь наркотический туман и боль почувствовал, что его похитители разозлись. И следующие сутки его просто били, не спрашивая ни о чем. Он терпел. Его руки были скованы за спиной, но он, улучив момент, воспользовался ошибкой и ударил одного из мучителей головой. Хруст сломанного носа и вскрик боли был прекрасен. А через пять минут уже не мог дышать. Его начали бить смертным боем. Потом он пришел в себя уже здесь, в камере. Перевязанный и, судя по состоянию ран, неплохо подлеченный. Зачем? Непонятно. Более того — под конец избиения он вроде бы слышал хорошо знакомый голос. — Хватит. Отошли от него. Он думал, что ему показалось из-за наркотиков. Тот человек должен был быть мертв. Также ему послышались знакомые нотки — хорошо скрытое беспокойство в суровом низком голосе. Просто ассоциации, возникшие в его голове. Иллюзия. Этот человек всегда его защищал — и сейчас ему просто почудилось. Через неделю Леон увидел этого человека сквозь решетку. Но предпочитал думать, что тот услышанный ранее голос — мираж. Просто совпадение. Иначе думать было нельзя.        Он намыл предплечье и сунул руку под воду. И услышал, как дверь где-то далеко по коридору открылась. Обед ему уже приносили. Значит, это его постоянный гость. Угроза, которую нельзя недооценивать. Он услышал, как человек подошел к решетке и решил не оборачиваться. Старался не обращать внимания — но он знал, что холодный взгляд серых глаз лениво скользит по его голой спине с торчащими лопатками, по заднице в закатанных тюремных портках, ставшим тонкими ногам с остатками мышц. И ощутил укол иррационального смущения за свой внешний вид. Вину. Как раньше — словно он накосячил. И разочаровал своего наставника и командира. — Я смотрю, ты не черта не запомнил из моих уроков. Спокойно, Кеннеди. Это часть игры. Леон молчал, намыливая второе предплечье. Но он уже знал — поговорить все равно придется. Как всегда. Иначе его не оставят в покое. — Не бережешь себя, — изображает заботу. Какая нелепость. — Нахватал ранений — при мне столько шрамов не было. Леон сполоснул предплечье и занялся шеей. — Со мной ты работал идеально. А без меня… — хриплый смешок. Провокация. Не поддавайся, Кеннеди. Он тебя слишком хорошо знает. Леон молчал. Не стоит вступать в спор, который не можешь выиграть. Надо перетерпеть и не дать себя зацепить. Его собеседник был прав. И против воли на секунду позволил себе окунуться в воспоминания. Приятные и такие далекие.        Они полчаса лежали меж редких зарослей травы. Леон всматривался в оптический прицел снайперской дальнобойной винтовки. — Вижу цель. — Подтверждаю, — командир взял на себя роль корректировщика. Так-то с ними в отряде был корректировщик — но майор оставил его в лагере. Приказал Леону собираться, и уже через час они были на позиции. Это было очень лестно. Это была уже не первая миссия вместе. Если они работали с отрядом, а не вдвоем, майор всегда подтягивал новичка к себе в ведомые. — Слишком далеко. Леон видел в прицел объект. Нервные быстрые движения. Ни секунды на месте. Всегда в окружении людей. Дальность — на грани технических возможностей даже этого дальнобойного монстра. Невозможно. Если он ошибется — миссия будет сорвана. Цель заляжет на дно. Они демаскируют свою позицию. Он может попасть в гражданских. На самом деле Леона волновало другое. Он боялся подвести командира. Боялся провала перед своим учителем. Он чувствует, как майор придвинулся к нему ближе. Тяжелая ладонь ложится между лопаток — сквозь взмокшую от пота ткань футболки Леон чувствует приятное тепло. Чувствует, как майор проводит большим пальцем по линии позвоночника. Вверх-вниз. И еще раз. Невольно вздрагивает. — Успокойся. Вдох-выдох. Леон слушается — коротко вздыхает и медленно выдыхает. — Еще раз. Леон опять слушается и действительно становится спокойнее. — Сфокусируйся. Леон всматривается в оптический прицел и внезапно видит возможность — тут же над ухом раздается низкое и уверенное: — Давай. Они уловили нужный момент одновременно. Леон жмет на курок. — Цель поражена. Облегчение. Он выдыхает и вдруг понимает, что майор так и не убрал руку с его спины. Он замирает, прислушиваясь к ощущениям, и стесняется своей реакции. Ему очень, очень хорошо. — Молодец, — горячее дыхание согревает шею. Так близко. Становится еще лучше. Леон не мог и представить раньше, что будет чувствовать себя хорошо, убив человека. Он даже не знает, за что. Вся информация была у командира. А Леон просто выполнял приказ. Позже агент Кеннеди узнал, что в его работе достаточно дерьма. И часто задумывался над тем, кто же хуже — его работодатели или его противники. Утешал себя, что малым злом борется большого зла.        Сейчас за его голой отощавшей спиной наблюдало то самое большое зло. — Радует, что ты не даешь себе завонять. В пустыне от тебя шмонило до слез, — тот же знакомый до боли низкий уверенный голос вырвал его из мыслей. Да, на тех миссиях после суточного забега по раскаленным пескам, ароматы были сногсшибательные. От обоих. — Насколько помню, от вас тоже не пахло лилиями. Ошибка, Леон. Он расслабился и дал понять — у них есть еще общие воспоминания. Общее прошлое. Дал понять, что он — помнит. От майора Краузера пахло диким зверем. Кровью и порохом. Почему-то это было приятно. Он помнит этот запах. Его собеседник это прекрасно понял. Леон услышал довольный хриплый смешок. — Верно. Но это не останавливало ночью тебя в палатке — когда ты жался мне под бок. Выхода уже не было. Леон ополоснул лицо и задумался, как ему, твою мать, помыть голову. — Не льстите себе.Просто вы занимали все свободное место. Вытер лицо куском задрипанного полотенца и наконец обернулся. Он все еще ловил себя на мысли, что видит призрака. Из недавнего прошлого. Своего наставника и командира. Единственного человека, который скрасил его существование после того предложения о работе, которое не оставило ему выбора. Внешне майор не изменился — словно не было этих двух лет порознь. Грубоватые черты, словно вырезанные из камня. Та же мощная фигура, широкие плечи и грудь. Рельефные бицепсы. По сравнению с ним сегодняшний потрепанный Леон выглядел жалким и худосочным. Впрочем, и в лучшие времена он терялся на фоне монолитной фигуры командира. Даже по-детски расстраивался. И один раз проговорился.        — Не забивай себе голову, салага. У тебя есть сильные стороны. И мы над ними работаем. Леон скосил взгляд на мощную фигуру справа. Они возвращались с очередной тренировки. — Сложно не забивать себе голову, когда вы заслоняете мне солнце. Леон честно пытался набрать мышечную массу уже месяцев восемь. И проигрывал эту битву. — Ты еще слишком молод, Кеннеди. Все будет со временем. И вообще — главное, не размер, а мастерство. Над ухом раздался короткий смех. Фразу можно было толковать двояко. Но Леону в тот момент пришел в голову лишь один вариант. Он и сам не знал, почему. — Прости, я забыл, что ты мальчик из воскресной школы, — конечно, от глаз его инструктора внезапный румянец скрыть было сложно. — А вы тоже простите. Я забыл о высокоинтеллектуальном армейском юморе, майор Краузер, — Леон искренне надеялся, что ответил на подколку достойно. Ушел от внезапного удара в грудь, но пропустил подсечку. Видимо, ответ был неплох. И оказался на земле — смотреть снизу вверх на его наставника было привычно. Он все также изумлялся — как майор может быть таким удивительно быстрым с его ростом и весом. — Я просто хочу посмотреть на твои розовые щечки. Леон покраснел еще больше, проклиная свою тонкую белую кожу. Ухватился за протянутую руку, поднимаясь с земли, и не смог определиться — показалось ему или нет, что Джек Краузер сжимает его ладонь своей чуть дольше и крепче, чем необходимо. — А за насмешки над армией ты наказан. Напомни, что ты получил в прошлый раз? Леон прекрасно знал, что у старшего инструктора Краузера отличная память, но послушно сказал: — Отжимания, бег, подтягивания. Отжимания — десять подходов по… — Достаточно, Кеннеди. Турник. И вышивка крестиком. Леон не удержался и фыркнул под нос — почти улыбнулся. Почти. — Кстати, — низкий голос стал серьезным. — Мне пишут грустные письма твои говнюки-кураторы. Интересуются, почему стажер Кеннеди опять игнорирует посещение психотерапевта. После того, как ты ему нахамил в том месяце. — У меня все в порядке, — Леон начал нервничать. Он не хотел этих разговоров. Не хотел выглядеть перед майором Краузером слабым и неуравновешенным. — Встань ровно и посмотри на меня, — тяжелые руки легли ему на плечи. Леон встретил пронизывающий взгляд суровых глаз. — Это правда? Леон не мог врать своему наставнику. — Не совсем. Но… — он замялся. — Я не хочу с ним разговаривать. Это неприятно. Леон не мог сказать, что ему отвратительно, когда эти люди пытаются копаться у него в голове. Он не знал, у кого был доступ к его файлам. Да и вряд ли его поймут. — Я понял. Оставь это мне, — Леон почувствовал пугающую его остротой благодарность. — Но при одном условии. В эти моменты ты приходишь ко мне. Я решу, что с тобой делать. Ты понял меня? — Понял, — и почувствовал боль в плече. Майор нажал на старый шрам стальной хваткой. — Прятаться по кладовкам со швабрами и душевым не нужно. Узнаю — накажу. Это ясно? — Ясно, — ему стало стыдно. Спустя месяцы он все так же забивался в тихие углы, пережидая приступы паники. — Свободен. Через неделю Леон пришел к майору Краузеру. Они сидели на ступеньках спортзала и трепались об оружии. Правда, Леон иногда терял нить беседы, но крепкая ладонь на плече возвращала его в реальность.        Леон учился у лучшего — и сам стал лучшим. А потом все хорошее закончилось. Его командир получил тяжелое ранение. Леона перевели в полевые агенты — одиночкой. Он бегал по кабинетам, унижаясь перед людьми, которых в глубине души презирал, пытаясь выбить лучшее лечение и реабилитацию для единственного человека, которому доверял и был предан. Терпел косые взгляды и вопросы: «А зачем вам это, агент Кеннеди? Он не первый и не последний». Его заслали одного на миссию в какую-то жопу мира. Он справился — как и все последующие миссии — но поймал себя на очевидной мысли: Ему тяжело одному. Невыносимо плохо. А потом сказали — командир погиб. Леон ходил к нему на могилу — маленький квадрат из белого камня на военном кладбище. И имя ровными буквами: «Джек Краузер». Он остался один.        Он устал от разговора, от воспоминаний, которые приносили ему боль. — Вы воскресли аки Иисус на третий день или чуть позже? Прямой суровый взгляд не дрогнул. Ни тени вины или сомнения. Только холод и насмешка. Леон не спрашивал, зачем его здесь держат и почему он жив. Он знал, что его незнание — тоже часть игры. Он должен был страдать и мучиться от неизвестности. — Приду завтра, салага. Или не приду. Все те же игры. — Если меня не застанете, оставьте записку под дверью. — Сколько раз ты опиздюливался от меня за свой язык, Кеннеди? — Краузер развернулся к выходу. Достаточно часто, майор. — И все такая же заноза в заднице, — донеслось из коридора. — Ни черта не изменился. Зато вы изменились, майор. Дверь закрылась, и Леон снова остался один.        Сегодня была самая хреновая смена охранников. Поначалу Леон пытался вычислить, как они сменяются. Не то чтобы у него были шансы свалить — его камера закрывалась на цифровой замок. И его ни разу оттуда не выпустили. Никто не открывал дверь — поднос с едой или сменную одежду просовывали в узкую щель. Охрана сменялась хаотично — сутки, двое суток — одни и те же лица, потом трое через двое, неделя, — бессистемно. Поэтому он никогда не знал, когда увидит эту мерзкую рожу. Здоровый мужик, в два раза больше него. Он ловил на себе липкий взгляд глубоко сидящих тусклых глаз. Слышал тяжелое сопение. И его передергивало от омерзения. У этой обезьяны явно было к нему что-то личное. Он пялился на его лицо. Один раз застал за мытьем — Леон был в одних трусах — и ощутил, как тот осматривает его с головы до ног. Подумал, что еще немного — и обезьяна изойдет слюнями. И его начал терзать животный страх. Он не боялся побоев — но это выбивало его из колеи. Он понимал, что в таком состоянии не сможет дать отпор, и его тошнило, а тело покрывалось холодным потом. Он вообще не терпел лишних прикосновений — очередная психотравма со времен Раккун-сити. Воспоминания о тянущихся к нему руках зараженных. Он так и не смог ее изжить. Почти не смог. У него не было проблем с тактильным контактом только с одним человеком. Майор Джек Краузер. Леон приказал себе не думать об этом. Не сейчас.        В первую неделю своего заключения Леон решил проверить уровень допуска охранников к нему. Вокруг царила тишина — но иногда он слышал откуда-то сверху или очень далеко по коридору приглушенные крики. Он был в этой загадочной частной тюрьме не один. И где-то в ее недрах кого-то пытали. Били и убивали. Он запустил тарелкой с жижей прямо в морду очередного охранника. Никто не пришел и ничего не сказал. Охранник не ворвался к нему и не избил. На агента Кеннеди воздействовали иными методами. Просто следующие двое суток он просидел голодным. Как-то ему со сменой белья принесли маленькие щипчики для ногтей. Удивительная забота. Леон думал, что охранник уйдет — но тот встал у решетки. Он понял, что щипчики ему не оставят. И если он хочет привести ногти в порядок — ему нужно будет сделать это сейчас и отдать прибор обратно. Тебя считают настолько опасным, что боятся оставить идиотские щипчики для ногтей, Кеннеди. Леон уселся по-турецки напротив решетки и мучительно медленно занялся вопросами гигиены. Полчаса. Почти час. Охранник изнемогал. Краснел, бледнел и зверел. Переминался с ноги на ногу. Рука легла на рукоятку дубинки — но он не зашел в камеру. Леон вытянул пальцы перед собой, любуясь своей работой, и послал издевательский взгляд сквозь решетку. Нагло ухмыльнулся. Его визави спал с лица и взглянул на него с неприкрытой ненавистью. Ненависть переросла в бешенство, когда Леон выкинул щипчики сквозь решетку куда-то вглубь коридора. — Сученок, — услышал сдавленное шипение. И ничего. Леон гадал, есть ли здесь камеры видеонаблюдения, — он не нашел ни одной. Либо нет, что странно, либо очень хорошо замаскированы. Ясно было лишь одно — его охране было запрещено заходить в камеру. Чуть позже Леон понял, что наказывать его за проступки может лишь один человек.        Вопрос с камерами он тоже выяснил. Устав от поисков, решил устроить проверку. На наличие камер и на степень обеспокоенности похитителей его судьбой. Он не знал, кто они. Что за организация. На кого работает его командир. Бывший командир, Кеннеди. Стащил простынь, скрутил ее в жгут, перекинул через спинку кровати, сделал петлю и встал на колени рядом с койкой — отличный способ покончить с жизнью, не так ли. Он не ошибся. Мало того, что камеры были — в них, видимо, смотрели не отрываясь. Да, за ним хорошо наблюдали. И не хотели, чтобы он сдох раньше времени. Он даже не успел просунуть голову в петлю до конца, как услышал грохот дверей. Топот ног. К камере подлетела охрана и два человека в белых халатах. Очень трогательно. Они уже начали открывать замок на двери — но раздалась резкая команда низким уверенным голосом: — Стоп. И Леон сам замер — он до сих пор был готов выполнять приказы этого человека. Немыслимо. Он все также выдрессирован реагировать на любое слово. Это в его костях. Под кожей. Он никогда не избавится от этой слабости. Его накрыло отчаяние, но он загнал это чувство как можно глубже. Он справится с собой. — Уходите. Толпа разошлась, а майор подошел к решетке, просунул руки по локти внутрь, опершись на перекладину. Леон прикинул, успеет ли в один прыжок добраться до решетки, ухватиться за эти руки и повиснуть всем телом — чтобы сломать о металл тяжестью своего веса. Те руки, которые учили его каждому боевому приему — и чье прикосновение было так пугающе приятно. Даже во время самой жесткой тренировки. — Я бы хотел посмотреть, как ты попробуешь, Кеннеди. Но как твой учитель — все-таки не рекомендую. Это было тоже невыносимо. Понимание, что несмотря на годы — майор Краузер по-прежнему видит его насквозь. Леон молчал под этим тяжелым изучающим взглядом. Почувствовал неуместное стеснение — майор рассматривал его лицо, грудь, руки, вцепившиеся в простынь. — У тебя всегда хорошо работала голова, Кеннеди, — отвратительное чувство. Ему до сих пор приятно слышать похвалу от Джека Краузера. — Камеры здесь есть. И не одна. Ты не спрячешься даже под своей койкой. Я все вижу. Я — он сам наблюдает за ним? — Ты мог просто спросить у меня, а не устраивать цирк. Да, он этого и хочет. Чтобы Леон спросил про камеры. Спросил где он, зачем и что дальше. Попросил новый кусок мыла. Попросил станок для бритья получше этого одноразового тупого дерьма. Попросил сводить его наконец в душ. Да много чего. Чтобы стал зависим еще больше. Нет. Он опустил лицо, спрятавшись за отросшей челкой, и попытался собраться. — В глаза смотри, — и он подчинился. Снова на автомате. Строгий и уверенный взгляд серых глаз. Такой знакомый. Раньше он смотрел в эти глаза и чувствовал спокойствие. Безопасность. Защиту. — Еще один подобный фокус — и я посажу тебя голым в комнату с мягкими стенами. Еще раз ты кинешь еду в охрану — тебя будут кормить через зонд. Еще раз я увижу любой выебон наподобие маникюра на час — я изобью тебя так, как тебя никто и никогда не бил. Потом вылечу раны. И снова изобью. И так будет до тех пор, пока ты не сломаешься. Окончательно и навсегда. Ты меня понял, Леон? На Леона его учитель переходил редко. И наверняка знал, как это действовало на его ученика. Примерно так, как сейчас. Абсурдно приятно. Сам Леон назвал майора по имени один раз — когда увидел его раненую руку. Он до сих пор помнит свое беспомощное, полное боли — Джек-Джек-Джек. И спокойный голос — хотя он видел, как побледнел его командир: — Все нормально, Леон.        Леон сжал зубы. Он не даст прогнуть себя снова. — К чему тянуть? Приступайте прямо сейчас. Сэкономим время нам обоим. Внезапный призрак улыбки на изувеченных шрамом губах. — У меня много времени. И я не хочу портить твое милое личико. И твое тело. Еще один пристальный смущающий взгляд. — Я повторяю вопрос. Ты. Меня. Понял. Ле-он? И он все-таки не смог справиться с собой. Прогнулся. — Понял, — и готов был сгореть со стыда. Он слышал свой голос со стороны. Тем же голосом он отвечал на очередной разнос после тренировки. Тет-а-тет. — Отлично. Я тобой доволен. Он закрыл глаза, чтобы не видеть эту усмешку напротив.        И сегодня, в очередной раз почувствовав на себе склизкий отвратительный взгляд этого охранника, Леон неожиданно обрадовался, что за ним наблюдают так пристально. Что майор присматривает за ним. Наверное, не двадцать четыре часа в сутки, — он догадывался, что Краузер занимает довольно высокое место в иерархии. А может быть, твою мать, он тут всем заправляет? У него есть дела помимо наблюдения за своим подчиненным. Бывшим подчиненным, Кеннеди. Что с тобой не так? Но тем не менее. Он уселся на койку, спиной к стене, и тоскливо прикидывал, что будет, если это чудовище решится нарушить запрет и войдет к нему в камеру. Урод с каждым разом смотрел на него все дольше. Это надрывное дыхание. Он видел, как мерзкий язык пробегает по губам — и снова эти сальные взгляды. Наблюдал, как на форменной рубашке проступают пятна пота. Оно потело, воняло и хотело его. Почувствовал тошноту и едва успел доползти до унитаза. Его стошнило желчью. Почистил зубы. Умылся. Ему нечем себя защитить. Он не был в себе уверен. Он был в плохой форме. Нервничал. Ему было страшно. Ты можешь сказать об этом майору Краузеру, Кеннеди. Нет. Никогда. Возможно, это тоже — часть игры. Провокация. Сговор. Чтобы он обратился за защитой. Прогнулся еще больше. Признал, что его командир нужен ему — не смотря ни на что. Что он без него не справится. Леон снова уселся спиной к стене. Скоро ужин. Он в который раз опустил руку за спину, под матрас, пробегая пальцами по железной кровати. Она была сделана из толстых металлических полос, между ними — дополнительные металлические спицы. Он уже пытался расшатать их — безуспешно. Действовать надо было незаметно — а сил не было. Поза неудобная. И вдруг одна спица поддалась ему — Леон все также пытался держать себя в форме и часто отжимался, качая койку. Видимо, за это время остов кровати все-таки перекосило. Он потратил два часа, сдирая пальцы в кровь, но ебучая спица теперь была у него. Острая и твердая. Хоть что-то. Ему принесли ужин. Он посмотрел в глаза сопящему и потеющему чудовищу — сегодня он не будет спать.