Вопросы доверия

       Чутье его не подвело. Позже он услышал звук открывшейся двери. Осторожные шаги и тишина. Шепот. Едва слышный, но за долгие часы тишины слух у Леона обострился. Он слышал обрывки фраз — два человека спорили. — Это запрещено… Он нас накажет Леон подумал, что речь о Краузере. — Никто не расскажет… этот уебок всех заебал… все только порадуются… Знакомое тяжелое дыхание. Леон снова почувствовал приступ тошноты. Пререкания. — Просто постой и подожди меня… — сиплый срывающий голос. Леон сжал металл в руке. В лучшие времена он был бы уверен в себе — наверняка попадет в ухо, глаз, артерию на шее. Сейчас — нет. Он был слаб. Настолько, что иногда ловил головокружение, вставая с койки умыться или поссать. Он задыхался в этой камере и чахнул от постоянного напряжения. Недоедал. Но он не позволит себе уступить. Он никогда не сдается. Наконец напротив решетки появилось знакомое лицо. Чудовище снова облизнуло губы — Леон увидел испарину на лбу, остекленевший похотливый взгляд. Его напарник маячил где-то сзади, тоскливо озираясь по сторонам. — Привет, красавчик, — голос у охранника был такой же мерзкий, как и он сам. — Я подумал, что тебе скучно. И решил навестить. Здоровая лапа полезла в карман — за ключ-картой. Дверь тихо щелкнула и открылась. Леон приготовился. — Ты же не против компании? — Не против. Заходи, — Леон не знал, насколько правдоподобно выглядит его улыбка, но вся кровь охранника видимо отлила от мозга к члену. Он криво усмехнулся. — Ну, конечно. Я так и знал, что за невинным личиком скрывается шлюха. Тяжелый шаг к нему. Второй. Охранник навис над ним, обдав вонючим дыханием. Леон с трудом сдержал рвотный позыв. — Ты не будешь сопротивляться, верно? — Я? — Леон почувствовал, как его лицо искажается ухмылкой — наверное, выглядел он диковато. Но этот был слишком возбужден и туп, чтобы почувствовать неладное. — Конечно, нет. Снова выдавил из себя улыбку. Стиснул зубы, давая приблизиться к себе ближе. Лапа сгребла его волосы в горсть, подтягивая голову к себе, и Леон передернулся от омерзения, почувствовав осклизлый язык на щеке. Пора. Он всадил спицу в толстую шею и услышал рев. Вырвал и приготовился добить. Как он и боялся, удар вышел слабый, по касательной. Этого слона так просто не убить. Прилетел удар в лицо — он успел отвернуться, но даже смазанный — он достиг цели. Он почувствовал липкие руки на себе — с него пытались содрать штаны. Усилием воли подавил панику и наконец освободился. Воткнул в охранника металл еще раз — и еще. Сделал шаг к выходу, но там его встретил напарник насильника. С этим было проще — он был меньше и явно не боец. Леон, не понимая, откуда нашел в себе силы, прижал врага лицом к решетке. Он озверел. Ухватился за голову и ударил о решетку, разбивая нос и губы. И еще раз, и еще. Тот дергался и хрипел под его рукой — но Леона накрыла багровая ярость. Ненависть. Тело под его рукой почти перестало двигаться — но тут на него снова налетела огромная туша сзади. Животный ужас от прикосновений придал ему сил. Он был залит своей и чужой кровью. Вцепился зубами в руку, получил оглушающий удар наотмашь и снова собрался. Он предпочел бы умереть. Урод вошел в раж — видимо, ничего не почувствовав. Перевернул его на живот, навалился всей тушей. Леон сквозь туман боли услышал свои хрипы — он задыхался. — Сука. Тебе пиздец. И снова эти отвратительные руки, шарящие по его телу. Он понимал, что его сопротивление уже похоже на конвульсии. Он почти терял сознание. С него сорвали футболку и почти стащили штаны. Как вдруг удушающая тяжесть исчезла — и липкие руки убрались с его задницы. Он перекатился, задыхаясь в кашле, и забился в угол. Протер глаза от крови — и увидел Джека Краузера. И на него накатило облегчение. Острая благодарность. Секунда спокойствия и уверенности — он не один. Его командир всегда прикроет его. А потом — резкое осознание. Нет. Это враг. Такой же, как и все. Он попытался подняться на ноги, но снова сполз на пол. Его колотило — он слышал стук своих зубов. Попытался сфокусировать взгляд. Полы и койка были в крови. Напарник насильника лежал у решетки. Сам он валялся бесформенной едва дышащей кучей у ног майора. Тот смотрел на тело, сжав кулаки. Поднял голову — и Леон увидел его лицо. Он никогда не видел командира таким. Майор Краузер был в бешенстве. От него фонило ненавистью и смертью. Осмотрел Леона. Снова опустил глаза на тело у ног. Наклонился — Леон услышал сухой хруст сломанной шеи. Снова посмотрел на Леона. И он увидел в сузившихся холодных глазах быстро мелькнувшее чувство — злость. Уже не на охранника. На себя. За то, что не усмотрел — и кто-то посмел претендовать на его собственность. Леон увидел это четко и передернулся от силы этого взгляда. Он опустил глаза, выдохнул и почувствовал, как его снова начинает колотить. Опять попытался подняться, цепляясь о стену. Увидел окровавленные костяшки — видимо, он все-таки смог приложить этому уроду от души. — Леон, — внезапно. Майор сделал шаг навстречу. — Уберите… от меня… свои… свои… руки… Леон, пошатываясь от слабости и отходняка, прошел мимо. Увидел второго охранника — тот был жив и вроде бы старался выползти в коридор. Этого Леон допустить не мог. Слишком много накопилось в нем за это время. Он вцепился в горло, пытаясь раздавить трахею. Видел, как стекленеют глаза этого человека. Как белки глаз наливаются кровью. Он услышал свое рычание сквозь зубы. Какой же кайф. Он услышал свой смех.        И почувствовал знакомые тяжелые руки на плечах. Такие сильные. Спокойный голос над ухом. Командный тон. — Разожми руки. Леон подчинился. — Поднимись. Он поднялся на ноги, ощущая, что начинает задыхаться. Конечно, его командир это тоже заметил. Он всегда все замечал. — Дыши. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Послушался и начал дышать. И его отпустило. Его наставник всегда был прав. — Он тебе… — едва заметная пауза, — ничего не сделал? Смешно. Ничего не сделал — просто избил. Но майора почему-то волнует неприкосновенность его задницы. Впрочем, им обоим не привыкать получать травмы — они бывали в разных переделках. Действительно, ерунда. Он чувствовал спиной тепло. Майор почти касался грудью его голых лопаток. Его начало отпускать — накатили слабость и опустошение. Сжал зубы и попытался собраться. — К чему вопросы? Вы же все видите, — припомнил тот разговор. Язвительности в голосе явно не хватало. Только усталость и нотки неуместной обиды на бывшего наставника. Бред. Он тебе ничего не должен. Забудь про прошлое. Ладони на плечах предупреждающе сжались. Он не постесняется навешать ему еще сверху. За вызов. За неповиновение. — Я был занят. Как только увидел — пришел. Те, кто смотрел на экраны и ничего не сделал — будут наказаны. — Не надо оправдываться передо мной. Мне все равно. Плевать на все. Пусть Краузер его добьет уже. Молчание. Плечи начали болеть от этой хватки. Леон знал характер своего наставника и командира. И продолжил. — Я так понял, у вас в команде проблемы с субординацией. Ваши подчиненные вас не слушаются. Стало еще больнее. Майор нажал в болевые точки железными пальцами. Леон приготовился. Но руки внезапно разжались — ладони едва уловимо провели по коже. Почти нежно. По контрасту с болью секундой до — невыносимо приятно. Его внезапно повело. Эта проклятая слабость в коленях. — Редко, но бывает. В наше время не на кого положиться, — и Леон все-таки ощутил лопатками широкую грудь в тонкой футболке. — Только ты, Кеннеди, всегда подчинялся неукоснительно. Только тебе я мог доверять. — Ты лучше всех, — тихий голос прямо в ухо. Леону стало противно. В первую очередь от себя самого. Из-за реакции на эти слова. Вплоть на волны физического удовольствия в избитом теле. Почти также противно, как от прикосновений тех липких рук на теле. Только он пытается изнасиловать твой мозг. Зачем-то ему это нужно. Только не спрашивай, зачем — он этого ждет. Он вывернулся из хватки — майор не стал его удерживать. Перешагнул через труп и пошел к раковине. Включил воду и стал умываться. Услышал звон металла за спиной. Наручники. — В медблок. Руки за спину. — Вы переоцениваете мои физические возможности, — продолжил умываться. — Мне ли не знать твой потенциал, Кеннеди, — читаемая ирония в голосе. И довольство. Как обычно — своей персоной. Своими талантами инструктора. — Со мной все в порядке. — И камеру нужно убрать, — удивительное терпение сегодня. Леон собрал оставшиеся силы и ответил: — Меня все устраивает. — Будешь ночевать в компании трупов? — ирония. И общие воспоминания. У них бывало и такое. Сутки-двое. Столько, сколько нужно. — Да, — попытался отмыть руки от крови. — Мне не привыкать. Смешок за спиной. — Руки, Кеннеди. — К чему эти разговоры? Вы можете меня заставить. — Могу. Но не хочу. Конечно. Он хочет, чтобы ты сломался. Подчинялся сам. Те же игры.        Леон очень устал. Он все равно не отстанет, пока не добьется своего. Молча завел руки за спину. Почувствовал холод металла и тяжесть наручников. Майор ухватил его за шею, чуть пригнул голову вниз и вывел из камеры. Впервые за два с лишним месяца. Или сколько там прошло времени. Повел серым коридором с безликими дверями. Леон считал повороты. И почувствовал, как один наручник спадает — майор недостаточно сильно затянул браслет на запястье. Недооценил, насколько он отощал. Пожалел. Или специально. Неважно. Леон чуть притормозил шаг, держась рядом. Они всегда так ходили раньше — он держался рядом или чуть позади. Аккуратное движение — и он освободил одну руку. Кинул косой взгляд — майор смотрел строго вперед. И ударил, собрав оставшиеся силы, наручником в висок. В лучшие времена так он мог оглушить человека. Кому-то — проломил бы височную кость. Но не ему. И не сейчас. Краузер моментально мотнул головой в сторону — но тяжелый металл браслета все-таки достал и рассек кожу. Леон успел искренне порадоваться за свой маленький успех, получил короткий и очень болезненный удар в солнечное сплетение. Упал, задыхаясь и кашляя. Ожидая наказания за неповиновение. Но почувствовал лишь колено на пояснице. Ему заломали руку, снова надели браслет — майор несколько раз проверил — хорошо ли затянул на этот раз, ухватил за волосы и заставил встать. И молча повел дальше — уже по правилам. Сжимая шею вытянутой рукой, заставляя согнуться и идти впереди себя. Он всегда был справедлив. Не проверил наручники — сам виноват. Его ученик воспользовался моментом — молодец. Ошибка исправлена. Наказания не будет.        Леон не увидел ни одной надписи или логотипа на стене. Эта организация осталась загадкой. Они вошли в медблок, и глаза заболели — сталь и белизна. Он отвык от яркого света. — Вышли, — и пара человек в медицинских халатах испарились. Краузер усадил его на каталку и приковал к поручню. Отошел подальше и связался с кем-то рации. Леон слышал лишь низкое хриплое рычание. И его снова накрыло. Он обнаружил, что засыпает. Как всегда, после мучительного перехода от точки до точки, полевых тренировок или особо жестокого боя, он валился без сил и отрубался под этот голос — майор связывался с центром, получал инструкции, отчитывался, что-то требовал или уточнял. Основной заботой Леона как напарника всегда было одно: выполнять приказы — главное, не ударить в грязь лицом перед командиром — а потом отдыхать. Тогда ему казалось, что майор его бережет — не явно, но… отпускает спать пораньше. Снимает с ночного дежурства. Даже берет на себя готовку кормежки. И это его устраивало. Ему было хорошо. На первой миссии в одиночку он разговаривал с этим низким голосом у себя в голове. Просто у тебя бардак в голове, Кеннеди. Та ночь в Раккун-сити изменила тебя. Ты был не готов. Справился, но ядовитый страх одиночества остался навсегда. После этой ночи, когда каждый встреченный тобой человек либо умирал, либо исчезал, либо предавал — ты стал другим. И вцепился в этого человека — та стабильность и защита, которой так не хватало. Просто держи себя под контролем. Не давай слабину — не позволяй упасть в эту зависимость опять. Ты справишься. Он с трудом открыл глаза — и встретил уверенный насмешливый взгляд. Майор заканчивал переговоры и до Леона донеслось четко, уже на тон выше: — И проверьте его койку. Чтобы ни один винтик нельзя было отковырять. Ну да. Глупо было бы надеяться. И этот громкий голос — специально для него. Все — под контролем. Ты — под моим контролем. Майор подошел к зеркалу и занялся своим рассеченным виском. Леон устало опустил глаза — с этого места он не видел свое отражение. Интересно, как он сейчас выглядит? Зато видел в отражении стальной суровый взгляд — Краузер пристально смотрел на него. Голова снова поплыла. Леон чувствовал, что начинает падать от усталости на каталку — ему хотелось свернуться в клубок и просто заснуть. Из дремоты его вытащило странно аккуратное прикосновение — ладонь и ткань. Запах антисептика. Он разлепил глаза — и увидел своего командира, очень близко. Тепло рук. Обработка раны на плече. На лопатке. Боль и удовольствие. Как всегда — одна и та же реакция. Приятная слабость. Истома. Ощущение покоя. Он не сдержался и тихо выдохнул. Опустил глаза. Но снова чувствовал тот самый пристальный взгляд. Он никогда не мог что-то утаить от майора. Тот присел на корточки, ухватился за ногу, задрал штанину и обработал разбитое об пол колено. Его обожгло это грубое, уверенное прикосновение. Приятное чувство — и инстинктивное ощущение, как раньше, — майор Краузер не причинит ему вреда. Доверие к нему въелось в него намертво. Он мог думать иначе — но чувствовал противоположное. Это выбивало из колеи. Расшатывало и без того хрупкое душевное равновесие. Он терял контроль. Контроль — всегда был у этого человека. Он сонно смотрел на крепкую шею, мощные плечи под футболкой, лямку с кобурой и знакомую рукоятку ножа на плече. Казалось, ничего не изменилось. Ножевой бой — когда-то это было прекрасно. Они так отдыхали. Неважно, насколько был вымотан Леон. Услышав приказ занять позицию, он забывал обо всем. Казалось, весь мир вокруг пустел — и они оставались только вдвоем. Звон металла и блеск лезвия у горла. Новичок иногда думал, что боевой нож — его внезапный фетиш. Если, конечно, оружие было в этих сильных руках. Интересно, что чувствует его наставник, когда видит его лучшего ученика, а в дальнейшем напарника в таком плачевном виде? Леон посмотрел на окровавленную ногу и подумал, что таким острым коленом можно довольно чувствительно уебать в живот, например. Жаль, что на это не хватит сил. Майор наконец поднялся. Леон не хотел на него смотреть — слишком близко — и опустил голову. Но услышал: — Кеннеди. Легкое касание грубых пальцев — майор щелкнул ему по подбородку. Тоже замашки из тех, старых времен. Сопротивляться было глупо — и Леон поднял лицо к свету, стараясь смотреть куда угодно — только не в эти глаза напротив. Но не удержался. Испытующий взгляд. Оценивающий. Майор рассматривал его как… как предмет. Не человека. Вещь. Словно отдал кому-то любимую вещицу — а ее вернули в дурном виде. Поломали, поцарапали. И теперь майор прикидывал, можно ли его починить. И явно испытывал бешенство — Леон представил, что ждет смену на пункте наблюдения. Которые видели драку и не сообщили. Он не жалел их — но чувствовал нотки инстинктивного ужаса. Словно смотрел в глаза хищнику. Он никогда не видел майора таким — даже во время самого кровавого боя. Раньше в этих глазах он видел хорошо скрытое тепло к себе. Призрак заботы и внимания. Теперь только холод, насмешка или это темное чувство собственности. Он опустил глаза на свои скованные руки. На запястьях уже проступили багровые полосы от металла. Конечно. Портить свою вещь может только хозяин. Ему стало мерзко на душе. От себя. От майора. От всего.        — Мыться. Леон вздрогнул. Он мечтал о горячем душе уже очень давно. Майор отцепил его от поручня, протащил на выход дальше по коридору и завел в маленькую душевую. На скамеечке рядом с душем уже лежали новые тряпки. И тут Леон напрягся — наручники остались у него на запястьях. И увернулся от рук — майор видимо решил стащить с него тюремные портки. И вымыть как домашнее животное. — Нет. Поднятая бровь и насмешка во взгляде: — Хочешь остаться в этом кровавом дерьме, Кеннеди? — Помоюсь в камере. Как обычно. — Вряд ли я увижу что-то новое, если раздену тебя, — мощные предплечья перед носом. Снова устало удивился этим переговорам — он все равно не может себя защитить. Опять ебучие игры. — Мы не настолько близки, майор. Не припомню, чтобы я хоть раз имел счастье мыться с вами в одной душевой. Леон отвернулся и оперся о стену. Стоять было тяжело. — Ты всегда был стеснительным. Хотя… , — усмешка, — твоя задница хороша. Была раньше. Сейчас на мой вкус ты слишком тощий. Леон устал. Он мог бы поднапрячься и выдать что-нибудь едкое. Огрызнуться. Но у него не было сил. Ему просто было противно это слышать. После того, что случилось час назад. И могло бы случится. От шуточек про свою задницу его затошнило. Он слышал их и раньше от окружающих. Возможно, чаще, чем другие рекруты. Но это очень быстро прекратилось — каким-то образом выяснилось, что эти шутки — прерогатива исключительно майора Краузера и никого более. Эти шуточки сейчас — от человека, которым восхищался. Даже боготворил. Доверял больше, чем себе. Он развернулся лицом к своему командиру, традиционно напомнив себе — быв-ше-му командиру — и взглянул прямо в глаза. Он прекрасно понимал, что выглядит как дерьмо. И был не в силах держать лицо — не в эти минуты. Он вымотан до костного мозга. Устал от бесконечных однообразных дней, от непонимания ситуации и постоянных подколок. От двойственности ощущений — разум говорил ему, что перед ним враг. А чувства шептали обратное. Те недолгие пару лет были лучшими в его жизни со времен Раккун-сити. А может, и за всю жизнь. Нет, он не сломался — пока нет. Просто устал. — Майор Краузер, — и удивился обреченности в своем голосе. Тоска и усталость захлестнули его с головой. — Я, — Леон запнулся. Ему было сложно подобрать слова, — старался помочь тогда, после Хавьера… — понял, что в его голосе читаются стыд и вина, — наверное, плохо старался. Замолчал, попытавшись справиться с голосом — не показать ту боль, разочарование и одиночество, накрывшие тогда. Все-таки опустил глаза, опасаясь выдать слишком много. — Если вы мстите мне таким образом — я рад, что вам становится легче. Леон задумался над своими словами — в них не было сарказма. Какой-то больной в своей привязанности к этому человеку частью души он был действительно рад. Его накрыло ощущением своей неправильности. Он продолжил: — Но сейчас я прошу вас об одном, командир, — как легко его называть так снова. — Просто отъебитесь от меня и делайте, что хотите. Как всегда. И не удержался. Поганые привычки тех лет. И тихо прошептал, ощущая вину за свою слабость: — Я очень устал. Максимум, что он позволял себе тогда. Видел в суровых глазах скрытое тепло к себе. Внимание и заботу. Слышал: — Я все вижу, новичок. Потерпи. Сейчас ему было все равно. Он приготовился к едкой подъебке и знал, что испытает душевную боль. Майор помолчал. Неожиданно: — Обещаешь вести себя хорошо? Леону стало смешно. — Если найду способ свалить отсюда с помощью куска мыла и шампуня, вы узнаете об этом первым. — На данный момент мне нужно, чтобы ты не упал и не разбил себе голову о кафель. Его руки были наконец свободны. — И не поставил еще синяк на смазливое лицо. Леон устало покачал головой. Он исчерпал запас выносливости на сегодня. Грубые пальцы ухватили его за подбородок, и он был вынужден взглянуть посмотреть Краузеру прямо в глаза. Ожидаемо, не увидел знакомого по старым-добрым временам теплого оттенка во взгляде. Или все-таки увидел? Где-то очень далеко. Просто жалкий вид вызывает естественные чувства — не к нему лично. В принципе. Наверное, так. — Итак, Кеннеди? — Я обещаю. Майор оставил его одного и вышел в коридор, прикрыв дверь.        Леон стоял под горячим душем и наслаждался. Растер себя губкой, сведя на нет все усилия майора по обработке ран. Насрать. Как же хорошо. И одернул себя. Так оно и работает. Сначала у тебя отбирают все — а потом дают понемногу. Тебя накрывает благодарность и страх потери таких мелочей снова. Ты ломаешься и начинаешь сотрудничать. Правда, пока непонятна цель. Все-таки какая-то изощренная месть? Или другое? Прошло время — вся его информация устарела. Даже если он заговорит — уже неважно. Есть правило — когда пропадает агент, все коды, шифры, явки и пароли, планы, — все меняется и пересматривается. Он был практически бесполезен его похитителям. Думать об этом сейчас не хотелось. Он согрелся и наконец избавился от затхлого тюремного запаха. От ощущений гадких рук на коже. Его снова передернуло. Он постоял еще минуту и почувствовал головокружение. Слишком жарко. Он устал. Надо было выходить — иначе он нарушит обещание и все-таки упадет на пол. Сил вытираться не было — он еле оделся. Сделал шаг к двери, второй, закачался, попытался уцепиться за стену — но почему-то промахнулся. Почувствовал, что падает. Конечно, его подхватил майор. Успел. Он всегда успевал. Леон уставился расплывающимся взглядом в знакомое лицо. И принялся его разглядывать. Впервые за все время. Он просто пытался понять — что произошло с его командиром? Почему он стал таким? Не понял. Ничего не изменилось — то же суровое лицо. Те же шрамы. Морщинки в уголках глаз. Странно. Леон перевел взгляд на плечо — на рукоятку ножа. Подумал, что можно было бы выхватить нож из ножен и ударить в основание шеи. Он помнил все уроки — но у него не было сил на практику сейчас. Ему снова стало смешно и он не сдержал нелепую для этого момента смущенную улыбку.        Вспомнил, как немного перебрал в баре со своим инструктором — отмечали первую сдачу нормативов на отлично. Стрельба и еще что-то. Майор неожиданно забрал его с собой в город. Первый выход с момента прибытия на базу — полгода прошло незаметно. И уже четыре месяца он тренируется с ним. Понял, что смотрит на майора и смущенно улыбается. — Я польщен, Кеннеди. Первая улыбка за время обучения — и именно для меня. Майор внезапно протянул руку и растрепал волосы. — Я удивлен, что ты умеешь улыбаться. Леон и сам удивился тогда. Поводов для веселья в его ситуации не было. Через неделю подошел срок для его увольнительной. Он переоделся в гражданские шмотки и решил прогуляться и расслабиться наедине с собой. И был пойман на выходе из периметра. — Стоять. Куда пошел? Леон пояснил, что идет в город. Как все. — Все идут бухать и трахаться. Куда идешь ты? — Я иду бухать, — честно ответил Леон. — А дальше как пойдет, майор. И отметил, что Джек Краузер нахмурился. — Ты идешь на тренировку. У тебя пятнадцать минут. Леон не понял, за что был наказан, но развернулся и пошел переодеваться без возражений. В следующий выходной история повторилась. Через неделю Леон сделал третью попытку свалить на свободу, но еще издалека углядел мощную фигуру на КПП. Майор стоял, сложив руки на груди, и смотрел в его сторону. Леон опустил голову и поплелся обратно — готовиться к тренировке. И больше никогда не пытался выйти за периметр в одиночку. Безнадежно. Да и перехотелось. А вот в выходной для командного состава старший инструктор снова выписал ему пропуск и потащил в город, сообщив, что они идут отдыхать. Позже их посиделки стали традицией. Леон в шутку поинтересовался, нет ли у майора знакомых девушек — уже для потрахаться. Джек Краузер внезапно помрачнел. — Сильно хочется? Леон пожал плечами. Он не знал. Просто вдруг захотелось быть как все. Нормальным. Общительным. Словно у него не было кошмаров ночами, а были обычные для его возраста желания. И снова смущенно улыбнулся. Его наставник всмотрелся в его лицо все с тем же мрачноватым видом. Леон понял, что опять провинился. Не понял — чем. — С такой улыбкой у тебя не должно быть проблем с сексом, — снова внимательный взгляд, — да и без улыбки тоже. Леон уставился в стакан и безуспешно попытался съехать с темы — настолько неловко, что сразу стало понятно — особых подвигов на этом фронте за ним не числилось. Увидел удивленно приподнятую бровь. И вроде бы с лица ушло мрачное выражение. Утром Леон вспомнил, что зачем-то рассказал своему инструктору историю про свою единственную за всю жизнь даму сердца в полицейской академии. Хотя не «зачем-то» — майор устроил ему форменный допрос с пристрастием. Юный стажер Кеннеди стеснялся, краснел, но послушно отвечал на вопросы. А потом заметил, что его наставник был в странно хорошем расположении духа остаток вечера.        Сейчас он был трезв, но его развезло от горячего душа и нервного отходняка. И от этих крепких рук на теле. Он снова уставился на рукоятку ножа. Понял, что они стоят так странно долго. И пока он рассматривал лицо напротив, холодные серые глаза смотрели на него. Он думал, что время улыбаться осталось для него в период до Хавьера. Все нормально. Просто он устал и его кроет. И увидел едва заметную усмешку на изуродованных шрамом губах. Майор, конечно, отследил его взгляд на свой клинок, и понял, о чем думает Леон. Как обычно. Он же сам его учил. И возможно, тоже что-то вспомнил. — Не сегодня, майор Краузер, — Леон снова скользнул туманным взглядом по рукоятке перед носом. Зрение почему-то потеряло четкость. — Попробую убить вас завтра. — Я в тебе и не сомневался, Кеннеди. А я в вас, майор. А получилось вот так. Майор тащил его по коридору, закинув руку себе на плечо. Когда-то он также тащил своего напарника на себе — после первого ранения. Лежа на больничной койке, Леон выслушал много неприятного. Ему было стыдно. Позже отдал долг — уже он тащил майора на себе. Тот потерял много крови. Зашивал руку, содрогаясь от понимания — скорее всего, для них двоих это конец. Судя по всему — так оно и получается.        Майор втащил его в камеру и скинул на кровать. Леон обнаружил, что подобие подушки и одеяла исчезло — его место занял вполне приличный комплект. И матрас был новым. Помягче. Из занятий он помнил, что в таких ситуациях нужно пользоваться всем, что дают, — облегчая свой плен. Избегать бессмысленных провокаций. Но сейчас ему снова стало неимоверно противно. Это компенсация от Краузера — за то, что его чуть не отъебало это мерзкое животное. Он повернулся лицом к стене и поджал колени к груди. — Вы. Мне. Отвратительны. Избавьте меня от своего присутствия. От вас воняет дерьмом. Как и от всего здесь. Сейчас Леон был равнодушен к своей судьбе. От решетки донесся насмешливый голос: — Ты очень милый, когда злишься, Кеннеди. Дверь захлопнулась.