our friendship

Всю неделю Рома пил. Парень слабо помнил, что происходило в школе, ведь спал на всех уроках. Брюнет предпочел выпивку трезвому мышлению и никто не мог на это повлиять. Ни Полина, строившая глазки хулигану, ни Бяша, волнующийся и обеспокоенный таким состоянием Пятифана.   Только Антон. Это имя Рома напевал у себя в голове, смакуя. Парень пытался разобраться в том, что именно чувствует, но не мог. Любая мысль, воспоминание или краткий разговор с Бяшей о Петрове заставляли вспомнить ту самую ночь, когда брюнет не сдержался.    Рома стыдился. Стыдился только себя, ненавидел собственную слабость и трусость, бесился от роящихся мыслей, которые ненавистно крутились в голове.    Почему Петров? Что так сильно привлекло Пятифана? Забота? Поддержка? Негласная любовь, о которой они оба знали? Или же Рома давным давно понял, что любит Антона, но признавать не хотел? Нет, это бред. Он ведь не мог стать педиком раньше, чем Петров!    Тикающие часы отрезали полтретьего, а хулиган лежал на кровати, отпивая с бутылки спиртное.    Что с ним? Почему это желание такое сильное и непреодолимое? Почему хочется держать Антона возле себя, не подпуская ни к кому? Почему хотелось так сильно размозжить голову Паши ещё с первой встречи? Почему брюнета так бесило, когда кто-то прикасался к Петрову, кроме самого Пятифана? Почему рядом с Антоном он ощущал такое спокойствие и комфорт? Почему взгляд голубых глаз заставлял говорить правду? Почему улыбка вызывала столько тепла? Почему хотелось радовать Петрова, не смотря на дерьмо в жизни? Почему хотелось защищать и поддерживать?    Рома знал один ответ на все эти вопросы. Знал, но не хотел признавать. Тяжесть собственных мыслей грузила и угнетала. Понимание того, что чувства к парню зародились давно, но раскрылись только с приходом Паши, пугало и тяготило. Хулиган не знал, что делать. Он надеялся, что это пропадет, исчезнет, испарится, но ничего не происходило. Он любил. И любил парня. Это создавало рой самых неприятных мыслей, заставляло зарываться рукой в волосы, болезненно их оттягивая. Это ведь неправильно! Неправильно любить парня!       Пятифанов скинул бутылку со стола, ненавистно смотря на часы. Он знал, что Антон ждёт его. Ждёт каждую ночь, но не приходил. Не мог, но хотел. Желание увидеть, прикоснуться, поговорить только росло, но Рома не мог пересилить себя. Не мог допустить такую «ошибку».    На пороге дома появился Бяша. Друг, взволнованный таким раскладом, приходил часто именно ночью, потому что в дневное время его не отпускала мать.  — Блять, Ромыч, че случилось, на? Че, с Полинкой не получается? — Будаев перекинул друга на спину, убирая бутылки.    Хулиган лежал на кровати, всматриваясь в потолок, после чего недовольно промычал. — Если бы. — брюнет безутешно рассмеялся, поднимаясь на локтях.    Игорь помрачнел. Он понимал, почему его друг так убивается. Он видел это давно, но почему-то их «пацанские» знаки внимания никогда не перерастали во что-то большее, и это успокаивало. Сейчас, видя состояние брюнета, Будаев знал причину, но раньше не отважился бы даже сказать.  — Это из-за Тохи, на? — Бяша несмело толкнул друга в плечо, усаживаясь на краю кровати.    Рома замер. Он не хотел отвечать, даже и слова сказать не мог. Страх непринятия овладевал каждый раз, когда Пятифанов думал о блондине. Ему казалось, если все узнают, их засмеют, возненавидят, не примут. Рома боялся, стараясь оказать сопротивление собственным мыслям, желаниям, прихотям. Брюнет до чертиков хотел впиться в мягкие розовые губы Антона, разорвать дружбу, быть рядом, спасать и защищать, уважать и любить, но не мог. Страх самого себя заставлял сидеть дома, не желая видеться с Петровым и не давать хоть какую-нибудь надежду, что ему, что себе.  — Ромыч, ты можешь мне довериться. Я ебать твой брат, на. — Будаев пытался подбирать слова, ведь ему самому было сложно принять хулигана таким уязвимым и «неправильным». — Я тебя никогда не осужу, какую бы ты херь не творил, на.    Пятифан прикрыл глаза, язык то и дело заплетался. Такой разговор нельзя было начинать, когда хулиган был пьян. — Это такой пиздец, Бяш. — Рома засмеялся сам себе, приподнимаясь и подкуривая сигарету, направляясь в кухню. — Я не знаю, что со мной. Я какой-то ебанутый, да?  — Нет, Ромыч. Ты не ебанутый, это нормально любить человека, на. Ты же не ребенка любишь, а состоявшегося человека, на! — Игорь всплеснул руками, так же подкуривая сигарету.    Но хулиган не понимал, что это нормально. Он боялся взгляда матери, осуждения, боялся быть отвергнутым всеми, потерять людей, показаться слабым перед обществом, услышать насмешки. Все это было ему чуждо, но Антон… Антон ведь не был чужим, не был мерзким или отвратительным. Петров был близким человеком, дорогим, бесценным, обожаемым. Нет, Рома не мог так поступить. Не мог отречься от всего.    Игорь удивленно глянул на одевавшегося наспех Пятифана, который спешил, будто опаздывая на поезд. Будаев и шагу не успел сделать за другом, как тот убежал.    Рома спешил. Не знал почему спешит. Не знал почему так сильно хочет увидеть Антона. Он только знал то, что не хочет заставлять блондина страдать. Он хочет поговорить, прояснить всё без признания в чувствах и остаться друзьями. Пятифанов не мог сказать эти слова, не мог даже подумать о том, как они начнут «отношения». Страх, ненависть к собственной трусости угнетали его. Парню никогда в жизни так сильно не хотелось кого-то увидеть.   Как только хулиган вышел на тропу, то заметил вдалеке одинокий силуэт блондина, курящего бог знает какую сигарету. Услышав шорохи и возню сзади, парень обернулся, удивленно всматриваясь в силуэт хулигана.   Рома, приблизившись, заключил Антона в объятия, прижимая к себе. Парень плакал. Петров стоял в изумлении, не зная, как реагировать на происходящее. От Пятифана несло перегаром в перемешку с запахом шоколада и табака. Антон несмело положил руки на широкую спину брюнета, проводя по ней ладонями. Слёзы Ромы удивляли, страшили, ставили в неловкое положение. Хулиган схватил Антона за щеки, отдаляя от себя, заставляя посмотреть в глаза. Стеклянные зеленые глаза, сухие губы, дорожки от слез предстали перед Петровым, заставляя впасть в ступор.    Блондин несмело огладил мокрые щеки своими пальцами, пытаясь держать себя в руках. Антон не знал, почему пришел Рома, почему не проигнорировал, как делал это все предыдущие дни.    Пятифанов смотрел в голубые глаза, будто завороженный. Парень понимал, что не может быть с Антоном. Это неправильно, не так, как у всех. Понимание заставляло рассудок мутнеть, алкоголь предстал в виде пелены перед глазами. Брюнет уперся носом в нос Петрова, начиная тереться о него.    Блондин был не в силах даже сказать что-либо, ему все казалось ненастоящим. Даже Рома, стоящий рядом, заключивший в круг из своих рук и прижимающийся к нему, казался выдумкой, сном, картинкой. Антон прикрыл глаза, спокойно оглаживая щеки брюнета.  — Я ужасный. — пьяный шепот донесся до ушей, но блондин не успел ничего сказать, так как губы Пятифана оказались на его собственных.    Ненависть и отчаяние. Гнев и страх. Трусость и правда.    Рома сминал желанные губы, пробираясь языком глубже. Ему нравилось, и от этого он скривился. Ему нравилось целоваться с парнем, нравилось слышать пошлое причмокивание Петрова, нравилось прижимать его к себе.    Алкоголь одурманил голову, Пятифанов не мог остановиться, было тяжело мыслить о том, что правильно, а что нет. Импульсивное желание овладело его разумом.    Антон отвечал намного смелее, чем Паше, парень положил руки на плечи Ромы, абсолютно не сопротивляясь. Поцелуй был напористым, грубым, быстрым, отчаянным. Петров знал, что парень пьян, что скорее всего никогда не примет себя настоящего, но хотел насладиться этим моментом, хотел быть как никогда раньше близок к настоящему Роме.   Пятифанов грубо сжимал в руке блондинистые волосы на затылке, подтягивая к себе парня ещё ближе. Одна его рука лежала на талии Антона, очки больно впивались в переносицу хулигана, белоснежные руки хаотично исследовали оголенные участки кожи Пятифана.    Петров отстранился первым в силу нехватки воздуха. Его тяжелое дыхание упиралось в чужие губы, заставляя возбуждаться, нарекая продолжить это безумие, а после — скитаться в гнусных мыслях.    Пятифанов смотрел на раскрасневшиеся щеки, помутневшие глаза, опухшие от такого напора губы, скосившиеся набок очки. Всё в Антоне ему нравилось и это было неправильно.    Рома несмело сделал шаг назад, будто его кипятком окатили, а после присел на снег, прикрывая глаза руками.    Он ненавидел себя. Сейчас все для него казалось неправильным, ненавистным, дотошным.    Антон хотел что-либо сказать, но не придумал ничего. Тем для разговора не оказалось, да и о чем говорить-то, когда все сложилось таким образом.    Блондин боялся, что именно сейчас хулиган обернется в прежнего себя, попытается выбить из него всё «пидорство», и не ошибся. Кулак Ромы прилетел сначала под дых, заставляя скукожиться, скрючиться и заплакать.  — За что? — тихое сипение Антона резало уши, Пятифанов больше не мог так.    Он сходил с ума. Ему казалось, что сейчас Петров обернется и засмеет его, казалось, что все можно исправить ненавистью, что можно заставить блондина ненавидеть себя и отпустить все прояснившиеся чувства.    Пятифанов ударил ещё раз, от чего мир потерял четкость, в глазах заплясали искры, а сознание начало уходить, выбивая землю из под ног. Рома прокричал, хватаясь за голову. Он ненавидел себя за то, что сделал. Ненавидел мысли, приходившие в голову, ненавидел трусость и слабохарактерность, которые проявлял.    Хулиган поднял белесого на руки и понес к дому Петровых. Оставив Антона на кровати, Рома удалился. Дома все так же сидел Бяша, удивленно смотря на друга и его яростный и отчаянный вид.    Будаев ничего не спрашивал. Он сидел рядом, когда Пятифанов плакал, прижимая рисунок, который забрал у Антона, к груди. Ему было жаль. Стыд, ненависть, позор. Все перемешалось в одну кучу, Рома знал, что не должен был целовать, не должен был прижиматься, не должен был обнадеживать. Он давал надежду себе, не имея на этого никакого права.    Игорь сидел рядом, иногда похлопывая брюнета по плечу, пытаясь поддержать в тяжелый момент. Рома попросил уйти, от чего Бяша, хоть и недовольно, но повиновался. Оставшись наедине с собой, парень колотил стены, ненавистно всматриваясь в зеркало. Разве он мог полюбить парня? Разве это могло быть так приятно? Разве все должно было сложиться именно так?   Пятифанов не мог спать. Его колотило от того, что он сделал, а понимание, что это было одним из самых приятнейших моментов в жизни, заставляло прийти в ярость, гневно сбивая кулаки.    Рома не хотел этого чувствовать, хотел забыть все, проснуться снова прежним и не любить Петрова. Он хотел стать правильным.   Антон очнулся утром, когда сестра аккуратно потянула его за рукав курточки. Блондинка всматривалась в помятое лицо брата, переводя взгляд на шею, где почти сошли все засосы. — Тоша, пора просыпаться. Тебе было холодно? — Оля указала на прикид старшего Петрова, от чего парень вздохнул, а настырные воспоминания полезли в голову. — Да, я немного замерз. — блондин снял с себя верхнюю одежду, после чего потрепал девчонку по макушке, стараясь натянуть довольную улыбку.    Блондинка, радостно завизжав, протянула парню подарок, который готовила сама. Это был рисунок, на котором виднелся Антон, Рома, Бяша и Оля, играющие в снежки зимой, когда ещё о разводе не говорили всерьез.  — Спасибо.    Петров спустился вниз, поздоровался с отцом, кивнул матери, но чувствовал себя явно ужасно. Вьюга неприятных ощущений поднималась тогда, когда он оставался наедине даже на секунду. Неприятное ощущения боли и ненависти. Не хотелось больше видеться с Ромой, говорить с ним, даже слышать его голос. То, что он сделал, блондин считал унизительным и неправильным, ведь если в голове хулигана путаница, то это не значит, что у него есть право избивать людей.    Антон неприятно скривился от фантомной боли того самого удара, вспоминая поцелуй. Хотелось зарыться лицом в подушку и разрыдаться в который раз. Все это тяготило и угнетало. Парень понимал, что Пятифанов мог это сделать в состоянии алкогольного опьянения, но тогда почему именно Антона он поцеловал? Почему именно к нему пошел? Хоть и Петров мог сложить дважды два, но все равно неприятный осадок и задетая гордость вопили, что хулиган просто запутался и возможно скоро передумает, а, возможно, вообще решит, что избегать — это лучший способ избавиться от чувств.    Блондин понимал, что не может надавить на Рому, не может заставить его принять себя настоящим, и это делало ситуацию запутаннее и запущеннее. Антон будто прочувствовал груз, свалившийся на плечи Пятифана, но хотел от него отказаться, ведь уже прошел через это, ведь уже принял свою «неправильную» любовь. Блондин знал, что это непросто и никогда бы не рассчитывал на взаимность, но этот поцелуй был как бомба обратного действия, как запущенный таймер, как точка или, возможно, запятая в их «дружеских» отношениях.    Зазвонивший телефон заставил отвлечься от тягостных мыслей, и белесый спустился, подняв трубку. На том конце провода слышался голос Кирова, которого не было в школе целую неделю.  — Привет, Тоша. — Паша говорил неуверенно и даже с ноткой стыда, от чего Петров удивился. — Я хотел извиниться за тот случай, да и в принципе ты в любом случае меня должен простить, я знаю, ведь это правила, но я и вправду хочу искренне извиниться. Мне жаль, мне очень жаль.    Тихое постукивание пальцами по дереву, треск и шум, издававшийся из трубки, тишина, нарушенная резким выдохом. Антон знал, что должен был простить. Знал, что должен помочь Роме, даже если парень не хочет этого.  — Прощаю. Чего в школе не был?    Паша суетился, спокойно выдохнув, ведь для него прощение было одним из главных залогов «здоровых» отношений.  — К отцу ездил и в больнице был. Но то ладно. Приди ко мне сегодня, фильм посмотрим. — настойчивый голос никак не вписывался в эту приторную притворную милость, быстро сменяющуюся на гнев.    Пусть Паша и понимал, что насильно мил не будешь, но ведь у его родителей было именно так. Мать совсем не хотела выходить замуж за «тирана», которого вскоре начала называть мужем. Киров рос в этом садизме, перенимал привычки, копировал поведение и фразы родителей. Паша с неким отвращением вспоминал детство, которое проходило в городе, где за его проявления жестокости он часто получал от отца, а в последствии оказался в психиатрической лечебнице у черта на рогах. Киров никогда не получал любви и поддержки, он умел только давить и получать желаемое, как делал это всегда и со всеми.    После того, как Паша прервал звонок, Антон чувствовал себя некомфортно. Парню было страшно от мысли, что может повториться тот не самый благополучный вечер, да и компания жесткого Паши не доставляла никакого спокойствия. Блондин собрался, но Петрова младшая остановила его в проходе, настаивая на прогулке.    Оля пыталась слепить снеговика из твердого замерзшего снега, покрывающегося тонким слоем льда. Антон наблюдал за этим, погружаясь в воспоминания.    Из темных уголков своего подсознания блондин достал момент, связывающий его с Бяшей и Ромой. Тем зимним холодным днем они прогуливались все вместе, друзья пытались развеселить малышку, которая мало что понимала, а вот Петров старший в силу возраст уже понял, что скоро они расстанутся и будут не так часто видеться. Тогда в их семейной жизни произошел раскол, безвозвратный и долгий. Затянувшиеся ссоры переросли в скандалы, а после и в известь о том, что родители собираются разводиться и Оля вместе с Борисом по весне уедут в город навсегда, возвращаясь лишь на выходных. В тот день Петров впервые закурил, а после и не бросал, пагубная привычка помогала лишь на уровне самовнушения. Оля казалась такой счастливой во время той прогулки. Девочка лепила снеговика, которого Рома удачно повалил, а Бяша, смеясь с друга, убегал от его кулаков.    Тот день был самым коротким и приятным. Это воспоминание тешило растерзанную на куски душу, от чего кошки скребли не так сильно, а сердце не кололо от боли. Они повзрослели так быстро, и так много приятных воспоминаний осталось позади. Петров всхлипнул, прижимая к себе блондинку, радостную, как в тот день. Оля совсем не понимала, почему брат плачет, почему тоскует, почему так мало уделяет ей времени. Раньше он казался опорой и поддержкой, спасательным кругом, а сейчас был похож на того, кого нужно было защитить и поддержать.  — Что такое, Тоша? Тот парень причинил тебе боль? — сестренка аккуратно посмотрела в идентичные голубе глаза, красневшие от слез.    О, Антон так хотел продлить этот момент! Так хотел дольше полюбоваться детским счастьем и наивностью! Так хотел хоть на секунду ощутить то, что ощущал когда-либо раньше!  — Нет! Я плачу, потому что рад, что ты со мной! — Петров прижал к себе девчонку, которая тоже начала всхлипывать, «заражаясь» настроением старшего.    Мир терял такие ранее привлекательные краски, превращаясь в серое пятно. Антон терял момент, когда был счастлив и свободен, наполняя себя негативом.  — Ты скоро ведь переедешь к нам, мы снова будем вместе. Снова будем смотреть «Питера Пэна» вместе, правда ведь?  — Правда-правда. — старший легонько щелкнул блондинку по носу, который краснел от мороза на улице.    Сильнее вжавшись в курточку, девчонка нахмурила брови, насупившись. Антон повел её в дом, держа на своих плечах, как тут увидел Рому, стоящего неподалеку. Хулиган шел с Полиной, что неистово бесило и раздражало, заставляя почувствовать укол ревности и ненависти. Младшая же вскрикнула, подзывая Пятифана к себе. Петров шикнул, отводя взгляд и возвращая Олю на землю. Брюнет обнял её, мило разговаривая, Полина же стояла, не обронив ни слова. — Рома, а почему ты не помог Тоше, когда тот болел? Он так сильно… — Оль, перестань цепляться к другим. — Антон перебил блондинку на полуслове, от чего та обижено насупилась, но ничего не сказала в ответ.  — Поль, иди ко мне, поговорим потом, хорошо? — Пятифанов улыбнулся, и, черт возьми, Петров хотел проклясть парня за эту улыбку.   Такой счастливый и искренний, будто ничего не было, будто вся его жизнь отстойная притворная картинка, за которой скрывалось то ещё дерьмо. Антон вспомнил первую серьезную драку и как хорошо тогда хулиган играл в «ничего не было, я все забыл». Блондин хмыкнул, доставая сигарету и подкуривая. Морозова кивнула и ушла, так же молча.  — Ну, чего ты, мелкая? Вон, смотри, как твой брат может справляться со всем сам. — Не может! Он так много плачет, а ещё не спит почти. — девочка перешла на шепот, рассчитывая, что блондин, отошедший от них на пару метров, ничего не слышал.    Петров в принципе и не хотел. Его съедала обида, ведь оказавшись так близко к Пятифану, он рассчитывал на что-то большее, а получил снова лишь крошки его внимания. Антон не ожидал даже того, что Рома подойдёт, заговорит, но услышав «пойди, слепи нам снеговика, а я поговорю пока с твоим братиком», знатно удивился, стараясь не подать обеспокоенного вида. — Ну? Снова загоняешь себя? — тон хулигана был не такой как всегда, он явно все помнил, явно до сих пор пил, ведь перегаром от него несло на добротный метр. В голосе слышалось волнение и неуверенность, тревога и страх.  — Иди лучше за Полиной присматривай. — Антон закатил глаза, явно недовольным этим тупым бессмысленным вопросом, но на душе было горько и обидно, хотелось услышать извинение и правду. — Я… блять, я бы хотел объясниться, если бы знал как. Это все было ошибкой, было так спонтанно. Извини меня, я просто был в отчаянии.  — Ошибкой. — хмыкнул Петров, сильно потускнев.    Ошибкой? Разве может человек по ошибке любить? Разве Пятифанов настолько глуп? Разве не может принять очевидное? Разве ему самому не надоело от этих скитаний?    Столь грубое высказывание злило и обижало ещё больше. Антон выкинул бычок, недовольно устремив взгляд на нервничавшего хулигана.    Рома протянул руку, но Петров решил упорно игнорировать такие знаки внимания. Ему это было не интересно. Он рассчитывал на совсем другое и не собирался оставаться в тени, покоясь на втором плане. — Разве ты, Пятифанов, допускаешь ошибки? — плюнув ядом, Антон обошел уже начинавшего гневаться брюнета. — Эй, Петров! Ну, блять, ну… — Рома ухватил парня за рукав курточки, не отпуская и не находя подходящих слов.    Пятифан хотел вернуть былое равновесие и спокойствие, но было поздно. Он сам нарушил и разбил все, что так долго строил. Принципы, дружбу, надежду.  — Что? Ну, давай, скажи мне. Пиздец как круто давать кому-то надежды, да? — Антон отдернул руку, грубо возвращая её к себе. — Приходи сегодня, поговорим. — Рома несмело мялся на месте. — Пожалуйста. Но Петров не хотел. Это казалось ему какой-то неудачной насмешкой, шуткой, дерзостью, глумлением, издевательством. Парень понимал, что исход этого разговора один, и он не изменим. Рома хочет остаться друзьями, что тяготило, обижало, не давало спокойно спать. Пятифанов же не знал, что делать, что говорить, как объясняться. Подсознательное желание быть с Петровым было настолько сильным, что даже собственную речь он кажется не фильтровал, решив, что правильно будет поговорить и обсудить. Хотя о каких диалогах шла речь. Хулиган просто хотел найти место забытия и беспамятства. Комфорта и спокойствия, как и Антон когда-то. Это необузданное желание правило им всегда. Даже когда они дрались, даже когда Петров обижался, даже когда творил несуразные вещи. Пятифанов хотел быть рядом и этого изменить не мог. Идя к себе домой, он не думал о Полине, о грядущей встрече с матерью, о будущем. Он думал только об Антоне и их предстоящем разговоре. Ему было стыдно за то, что сорвался и ударил. Нет, за то, что поцеловал, ему уже не было стыдно. Рома, на удивление, вообще не считал это чем-то позорным или стоящим негативных эмоций. Поцелуй вызывал возбуждение и приятное тепло, которого хулиган так сильно боялся, пытаясь отгородить это воспоминания от себя. Морозова, смиренно ожидавшая Рому, ни капли не удивилась его задумчивости. Девушка лишь недовольно вздохнула, пытаясь не раздражаться от такого «переизбытка» внимания. — Она не поверит, что я твоя девушка, если ты так много будешь думать о Петрове. — такой глупый подкол заставил Пятифана остепениться и даже побояться того, что такая, как Полина, заметила настоящее нутро хулигана. Но скрипачка лишь рассмеялась, глупо хихикая с собственной шутки, а Рома, неловко оглядев её, присел рядом. — Помни, никаких… — Поцелуев и объятий. — Морозова повторила это как мантру, закатывая глаза. — Иногда я удивляюсь тому, какой ты холодный. Мы же вроде любили друг друга. Брюнет хмыкнул, оскалившись. Любовь? Серьезно? Увлеченность девочками ему приходилась сложно, а для статуса среди пацанов надо было выделиться, так что Морозова явно не знала о чем говорила. — Будем считать, что ты запомнила. Вечер с матерью проходил плохо. Разговор на любую бытовую тему, вроде как «а когда вы съедетесь?», «а вы будете поступать в один институт?», «а когда свадьба?», «а вечер знакомства с семейством Морозовых когда устроите?», пресекался Ромой, который даже слышать об этом не хотел. Пятифанов гнусно смотрел на часы, отмеривая каждые пробитые десять минут, что длились кажется часами и наконец закончились. Недовольно провожая Полину, Рома представлял предстоящий разговор с Антоном, машинально продумывая что лучше сказать, дабы не задеть и не обидеть. — Слышишь, Пятифанов, ты ведь понимаешь, что она скоро поймёт? На любой её вопрос о наших типо отношениях ты отвечал «нет, не будет», «мы не планируем съезжаться» и так далее. Умом не блещешь. Морозова недовольно вскинула бровь, когда брюнет закурил, отстранившись на пару шагов. Рома знал, что придет время рассказать о том, что Полина не была его спутницей, но надеялся, точнее таил малую надежду, что возможно сможет вернуть хотя бы заинтересованность в девушке. Он вздохнул, понимая в каком дерьме оказался, ведь даже сейчас, кажись, идеальный момент, чтобы начать встречаться с первой скрипкой, но Пятифанов не мог. Не мог даже подумать о ней в романтическом плане. Девушка его не привлекала, не влекла, не успокаивала, не давала спокойствия и комфорта. Рома почувствовал раздражение, когда Морозова коснулась щеки парня, оглаживая нежными пальцами. — Ром, я хотела бы начать все по настоящему, а не играть шоу для твоей матери. Она очень любит меня, может, и ты сможешь? Пятифанов растерялся. В такой момент он должен был сказать «да, конечно», но уверенность ушла, остались сомнения и размышления. Осталось ненавистное теплое чувство от воспоминаний об Антоне, и ни о чем больше так тепло он вспоминать не мог. Полина хорошая девушка. Она нравится его матери. Она талантливая, спокойная и тихая. Она любит его, пытается любить. Она может подарить ему семью и здравую старость. Она подходит ему. Она просто идеально вписывается в нарисованную притворную картинку. Она прилежная и умная, а главное — это правильно.