our friendship

Устало открыв глаза, Антон уткнулся взглядом в потолок. Перед глазами мутнело, а руку кто-то сжимал. Чувства перемешались, воспоминания полезли в голову, боль от раны казалась фантомной, но была что ни на есть реальной. Тихо хрипнув, блондин пошевелил пальцами, привлекая внимание почти что заснувшего брюнета.  — Тоша! — тихий вскрик прервал тишину, но Рома поспешил ослабить пыл. — Ты только тихо, хорошо? Сейчас ночь, я через окно влез. Ты не замерз?    Петров измучено шевелил пересохшими губами, вопросительно смотря на друга. Пятифанов поспешил натянуть на переносицу очки, дабы Антон мог его четко видеть. Голубые глаза уловили небольшой ночной свет от звезд, силуэт хулигана, его обеспокоенную улыбку и радостный взгляд.  — Где… — Ты в больнице, Тоша. — Рома устало выдохнул, будто с этим действием из легких вышел не только воздух, а и тревога с волнением. — Пять дней уже валяешься. Всех заставил волноваться.    Рука Пятифана аккуратно приглаживала бледную, Рома устало смотрел в голубые глаза, находя в них покой и комфорт.    Стянув маску с блондина, брюнет пригладил его щеки, на зеленых глазах появилась тень отчаяния, будто сейчас хулиган расплачется.    Антон попытался сжать руку Ромы, но сил было предательски мало. Пятифан открыл бутылку воды, которую принёс для себя, заливая в рот Петрову. Лилось, конечно, мимо, но от того это действие казалось смешным и нелепым. Брюнет насмешливо и коротко засмеялся, когда Антон зажмурил глаза. Грубые руки аккуратно и нежно поднимали затылок, не давая парню захлебнуться.  — Давно ты тут? — вопрос блондина был мягким и нежным, голос осипшим и хриплым.    Рома аккуратно вытер мокрый подбородок рукавом спортивной кофты, а Петров неловко сипел от такого внимания. Воспоминания нахлынули, но Антон решил, что сейчас точно не то время, чтобы давить на Пятифана.  — Давно. Ещё с полуночи. Заходил к тебе в последние минуты приема, дернул затворки на окнах, а ночью влез, чтобы меня никто не видел.  — Тебе следует отдохнуть и поспать, Рома. — Антон устало выдохнул. Сил еле хватало на разговор.    Блондин аккуратно поднял руку и огладил грубую холодную кожу щеки Пятифана. Хулиган замер, но противиться не стал, подставляясь под худые пальцы.    Голубоглазый провел пальцем под глазами, подмечая насколько выросли мешки под ними.    Рома перехватил тонкую руку, аккуратно сплетая пальцы. Казалось, брюнет сомневался и боролся с самим собой чтобы сделать что-либо подобное. Антон тут же залился краской, нервно теребя пальцы на свободной руке.  — Что? — Пятифанов подставил бледную руку к своим губам, обдавая её горячим дыханием. — Руки холодные. Небось трясешься весь под одеялом.    Петров цокнул языком от такой явно глупой фразы, а после тихо засмеялся, стараясь не кашлять.  — Что там Паша?    На этот вопрос Рома не хотел отвечать. Он не видел Кирова в школе, тот не звонил, не угрожал, не напоминал. Все это конечно было странным, но в какой-то мере успокаивало.  — Не знаю. Не объявлялся. — Пятифанов скривился, не желая вообще обсуждать ненавистного человека.   Петров молча смотрел на опущенные зеленые глаза, на задумчивый взгляд, нежные касания. Все казалось ему до боли непривычным, будто он до сих пор спит и находится в коме. Рома не замечал пристальный взгляд, хулиган думал о своем, о том, как ему выкрутиться, как зажить прежней жизнью.  — Ты чего такой взволнованный? — вопрос блондина был тихой мелодией в гнетущей темноте.    Пятифан тряхнул головой, будто выбрасывая все негативные мысли из головы. Парень постарался натянуть улыбку, но получилось криво.  — За тебя волновался. — Рома выпалил то, что пришло первым на ум, от чего Антон удивленно окатил хулигана взглядом, а после тепло улыбнулся.   Они просидели впредь до рассвета, вспоминая старые времена, но обходя стороной тему, которую уже давно пора было бы обговорить.    Пятифанов шел домой веселым. Он улыбался, не зная почему. Петров же засыпал с улыбкой на лице. Им обоим действительно было хорошо.    Рома быстро сменил маршрут, двигаясь к дому Паши. Уж больно интересно было, чего от Кирова не было вестей. Дома парня не оказалось, поэтому хулиган, немного удивившись, все же зашагал к себе.    Розовая полоска рассвета светилась над горизонтом. Чаща выглядела враждебно, но клокочущие кроны деревьев обрамлял еле уловимый свет. Небо казалось другим. Сегодня не было серых туч или противно белого сияния солнца. Рассвет встречал голубо-розовой полоской неба, которая приятно грела душу.    Отворив деревянную дверь, Рома недоверчиво глянул по сторонам. Пятифан не заморачивался о безопасности, в доме красть было нечего, поэтому он редко запирал входную дверь. Внутри воняло перегаром, запах спирта будто заполнил воздух, от чего хулиган скривился, заходя в гостиную. На диване спокойно сидел Паша, допивая спиртное. — Че приперся? Я тебе не друг. — хорошее настроение вмиг улетучилось, желание доказать, что слова Кирова его не остановят, росло с каждой секундой. — Я знаю, Пятифан. — Паша откинул голову на оббитую гобеленом спинку дивана, тихо шмыгая. — Я пришел извиниться. Правда я пришел пару часов назад, а тебя не было. Сначала я хотел разбить тебе ебальник, но посидев немного здесь, я ведь понял, что ты такой же как и я. Ну, мол ты тоже гей, знаешь.  — Че за бред ты несешь? — Я понял, что ты так ходишь каждую ночь к Антону. — фраза Паши заставила напрячься и сжать кулаки. — Эй, я тебе же сказал, что пришел извиниться.  — Я тебе не доверяю, пидор. — Ты ведь тоже пидор в каком-то смысле. — Киров заливисто рассмеялся, но вмиг устремил взгляд в зеленый омут, набирая воздуха в легкие. — Он тебе нравится. Я вижу. И я пришел извиниться. Никаких подводных камней, Пятифанов. Я отступаю. — Серьезно? Может, ещё и своих приятелей заставишь извиниться? — Рома насмешливо хмыкнул, складывая руки на груди.   Паша удивленно изогнул бровь, не понимая, о чем идет речь. Парень явно не был настроен враждебно, даже его мерзкий тон звучал жалостно. — Каких приятелей? Головой приложился в больничке? — Киров не смог удержаться от язвительного комментария, цокая языком. — Ты дурака не корч из себя. Те, что Ваня и Полина.    Паша засмеялся то ли от притворно строгого тона, то ли от того, что понятия не имел, при чем здесь эти двое.  — Ты двинутый? — вопрос повис в воздухе, но Пятифанов не спешил давать на него ответ. Паша недовольно скрипнул зубами, допивая спиртное. — Ладно, Ромка, я пошел. Извини меня за всё. И за свою задницу не беспокойся. Фотку уничтожу.    Киров уже было поднялся, как Пятифанов толкнул его обратно, заставляя больно откинуться на грубую спинку дивана. Брюнет схватил парня за грудки, приближая к себе. — Слышь, меня заебал этот цирк. — Рома смерил Пашу гневным взглядом, пытаясь вытрясти признание. — Хочешь сказать, что ты не при делах с Морозовой и Сидоровым?    Ненавистное шипение доносилось до ушей, от чего Киров вжался в собственный свитер, пытаясь выглядеть расслабленно и правдиво.  — Да, именно это я и сказал. Я не представляю, что они могли бы подставить такого, как ты. — Паша постарался отстраниться от грозно сжимающего кулаки Ромы, из-за чего выглядел неуверенно и неуклюже. — Вы ведь одного поля ягоды.  — Ты мне в уши не ссы, Киров.    Паша нахмурился, будто только сейчас осознал, что хулиган не шутит, недовольно вздохнув. Киров пошатнулся, вырываясь из стальной хватки и, порывшись в карманах, достал сверток фотобумаги, припечатав его к поверхности деревянного стола. Рома тут же схватил картинку, зная, что на ней будет.  — И? Типо ты копии не делаешь? Хочешь любой ценой меня выманить и посадить? — Нахуй ты мне сдался, Пятифанов? — в голосе Кирова слышалось раздраженность и недовольство, от чего парень закатил глаза. — Если бы я хотел это сделать, то сделал бы без цирка. Ты меня уже заебал, честно.    Рома скривился то ли от того, что Паша говорил правду, то ли от исходящего от парня напротив перегара, заполнявшего ноздри с каждым его новым словом.    Изучая удивление на лице хулигана, Киров решил, что ему пора уходить, ведь он пришел только с одной целью, которую благополучно достиг. Парень двинулся на выход, прихватив куртку, но Пятифанов резко окликнул его, полоснув внимательным и грозным взглядом.  — Тогда пришло время загладить вину, Пашка. — хулиган насмехался, ведь теперь картинка сложилась, и было понятно, что ни Морозова, ни Сидоров не имели никакого сговора с Кировым. — Че? — глаза Паши устало блеснули, смеривая брюнета удивленным и подавленным взглядом.   — Ниче, блять, говорю: пришло время расплаты.    Киров вздохнул, потирая переносицу, показывая усталость. Ему хотелось зарыться в укромном месте и ожидать смерти сестры, поддерживая её и держа за руку. Парень больше не имел никакого желания ставить кого-нибудь в рамки, он собирался поступить так, как велела ему Марго, ведь именно к ней он должен был прислушаться.    Паша ожидал удара, даже закрыл глаза для этого, но тишина продолжалась. Пятифанов довольно уверенно сделал первый шаг на встречу, но никакого замаха, свиста воздуха возле ушей или болючего хруста заледеневших костяшек, не было слышно.  — Я ничего тебе не должен. — Киров недовольно вздохнул, открывая глаза.    Помутневший взор пал на стоящего рядом Рому, который яростно прикуривал сигарету, всматриваясь в темень окна. Ухмылка на его лице криво обнажала клыки, парень будто раздумывал, что именно надо сказать, как преподнести: как угрозу, приказ или просьбу? Пятифанов затянулся. Кончик сигареты мягко поалел, после чего потух, оставляя только сожженный табак. Дымка пустилась в воздух, немного осерчал лунный свет, всего лишь на секунду клубки дыма обволакивали яркий свет своим туманом. Хулиган затянулся ещё раз, быстро выдыхая. Теперь клубки рассеялись, негустой туман поднимался кверху, кружился вокруг ещё не включенной лампочки.    Брюнет молчал. Давить на того, чье лицо он хотел превратить в кашу, было несомненно приятно, но Пятифан колебался, ведь мог выглядеть глупо и жалко в глазах Кирова. Ему нужна была помощь того, кто имеет связи, кто мог бы выполнить роль троянского коня. Но он видел в этом ещё и унижение, ведь о какой помощи идет речь, если этот человек всего пару недель назад звонил, напоминал о фотографиях, шантажировал. Рома шикнул. Доверять нельзя, но и бездействовать тоже.    Паша зашагал прочь, оставляя за собой лишь сквозняк и запах свежего перегара.    Пятифанов думал, нервно постукивая костяшками пальцев по деревянному столу. Тревога разливалась в сердце подобно смоле. Брюнет очень хотел, чтобы блондин быстрее поправился и он бы смог присматривать за Антоном. Сейчас же, Петрову могут сделать что-угодно и никто об этом не узнает. Страх за жизнь блондина был сильнее горделиво извивающегося чувства внутри, которое заставляло думать, что нельзя унижаться перед Кировым, нельзя просить о помощи.    Сон пришел не сразу. Хулиган корчился на кровати, думать о чем-то приятном не получалось. Только мысль о поцелуе с Петровым хоть как-то разряжала обстановку, от чего Пятифан уснул. Приятный, вязкий сон грел душу. Сон, где они были так близки, как Рома никогда и не думал, а возможно и думал, но пытался отогнать от себя столь пошлые и «неправильные» мысли. Хулиган резко поднялся, хватаясь за голову. Зимняя прохлада окатила с ног до головы. Воспоминания о сне настойчиво пробирались в голову, заставляя раздраженно выдохнуть и подняться. Парень пошел на кухню, закурил. На часах перевалило за десять утра. Рома ненавистно простонал, пытаясь выбросить воспоминания. Картинки одна за другой вспыхивали в подсознании, заставляя хмуриться. Окончательно из колеи выбил стояк, видневшийся сквозь ткань спортивных штанов.    Антон спокойно проснулся в больнице, его уже ничто не тревожило и, казалось, не могло бы вывести из себя. Рядом сидевший Паша лишь немного раздражал, но не настолько, чтобы противиться его присутствию. Ночной визит хулигана грел душу, радовал, заставлял глупо улыбаться. Тепло, обволакивающее тело, не мог рассеять даже запах перегара исходящий от Кирова. — Привет. — Паша несмело поставил на тумбочку пакет с фруктами и книгами. — Я рад, что тебя перевели в обычную палату. — парень покрутился на пятках, явно раздумывая, что сказать. — И… я хотел извиниться. Я больше не хочу принуждать тебя абсолютно ни к чему, и не собираюсь шантажировать. Извини меня за всё, что я натворил. — Киров несмело поджал губы, раздумывая над предложением. — Я извинился перед Пятифаном, и теперь делаю это перед тобой. Ты можешь меня не прощать, мне было важно сказать тебе, что не смотря на то, что я тебя люблю, у меня не было права распоряжаться твоей жизнью. Мне стыдно. Извини, Антон.    Блондин широко распахнул глаза, открыв рот в удивлении. Парень явно не ожидал извинений.    С плеч Паши упал тяжелый груз, ему будто в момент стало легче дышать. Ненавистный взгляд голубых глаз сменился на удивленный и восхищающийся. Киров присел на табурет рядом с больничной койкой, аккуратно погладив бледную руку.  — Я не могу тебе довериться в миг, а вдруг ты… — Решил выманить и посадить Пятифана быстрее? Мыслите вдвоем одинаково. — Паша криво ухмыльнулся, серые глаза уставились на Антона пустым взглядом, парень вздохнул. — Мне уже неважно, что будет. Будь счастлив, Тоша. Даже если это счастье находится не со мной.    Киров поднялся, собираясь уходить. Парень неловко почесал затылок, последний раз окатив Петрова обеспокоенным взглядом, после чего сделал шаг на выход.  — Я прощаю тебя. — послышалось за спиной, от чего Паша округлил глаза, затаив дыхание. — Ну, чего ты встал, как вкопанный. Прощаю тебя, говорю. Не держу зла.    Киров обернулся. Его глаза забегали, а слёзы медленно скатывались по оледеневшим щекам. Ему стало так легко и хорошо, невидимый груз упал, прощение будто теплом разливалось в груди, от чего Паше не верилось. Разве можно было его простить? За то, что он сделал? За то, что сказал? За то, что принуждал?    Антон криво улыбнулся. Он хорошо всё помнил. Избиение, шантаж, принуждение. Блондин был уверен, что Паша заслуживает того, чтобы быть прощенным. Ведь именно Киров поддерживал и помогал, тогда у него не было цели завладеть Петровым, тогда он это делал из собственных бескорыстных побуждений. Паша был рядом, когда было плохо, помогал, спасал, слушал, делился, советовал. Киров был хорошим человеком, который свернул не туда. Антон ведь знал, как это. Блондин знал, что Рома тоже таким был. Человеком, которого никто никогда не любил, у которого никогда ничего не было, кроме самого себя, которого получилось вразумить. Петров знал, как было тяжело Роме и жалел парня. И теперь Паша был таким же, как и Пятифан. Таким же растерянным, ненавидящим весь мир, жалким.    Киров сократил расстояние, вжавшись в Антона, парень сомкнул его в свои объятия, хныча.    Из глубин подсознания Петров достал тот самый переломный момент. Рома тогда тоже не отличался особой вежливостью: выбивал деньги из младшеклассников, отбирал вещи, бил и унижал всех подряд. Его «пацанский кодекс» ограничивался двумя правилами: не давай в обиду брата своего и брат должен всем делиться. Именно поэтому они с Бяшей и Антоном делились едой, деньгами, вещами. Петров тогда и представить не мог, как это все обернется против него. В тот день они засиделись в беседке. На дворе было жаркое лето, всё вокруг пеклось на солнце, надоедливые комары пожирали кровь, а закат сопровождался тихим довольным вздохом. Тогда Пятифана избила мать. Конечно, тринадцатилетний подросток не мог дать отпор, поэтому Ромка лишь тихо и хрипло всхлипывал, изливая душу блондину. Казалось, в его душе тогда таилось столько ненависти и раздражения, что Петров сам был готов отпрянуть от брюнета, а не помогать ему. Страшная фраза «завалить бы её» осела у него в мозгу, раз за разом крутилась в голове подобно заевшей пластинки, перекатывалась на языке, жаждала оправдания, но Антон его не находил. Их разговор был похож на игру в русскую рулетку, ведь каждая произнесенная блондином фраза могла окончиться избиением. «Ты не можешь так говорить, она ведь тебя любит». На это предложение Пятифан отозвался угрюмо и безразлично, но в его глазах загорелся огонёк ярости и непонимания, было в том огоньке что-то дикое, присущее не человеку, а зверю. В школе он избил мальчика, за что тот получил сотрясение мозга, от чего Антон заволновался. Разговоры не привели ни к чему хорошему, друзья постоянно ссорились, Петров игнорировал Рому, не желая даже разговаривать с ним. Тогда хулиган пошел ва-банк: подпалил кучу сена и пригласил посмотреть на это Антона и пожарить сосисок. Оля бегала рядом именно в момент, когда блондин отошел отлить, когда брюнет случайно перекинул банку с керосином. Девочка отделалась испугом и внушительным ожогом на икре. Петров долго не мог смотреть хулигану в глаза, долго не мог даже заговорить, ведь эта безответственность, этот тупой «кодекс» обязывал разрушать чужие личные границы и получать только ненависть в ответ. Вот и Пятифанов стал сгустком ненависти. «Если ты не научишься быть нормальным, то нам не по пути. Из-за своей безответственности и ненависти ты загонишь других людей либо в инвалидную коляску, либо в гроб». Этой фразой Антон оборвал любую надежду на мирное примирение. И как было весело наблюдать за сдерживающим себя хулиганом, как было весело смотреть на то, как он усмиряет свой пыл, ломая карандаши или сгрызая ручку. «Я… я не буду больше так поступать. Я хочу… хочу подарить это Оле, ведь накосячил, правда. И… блять, Петров, ну не смотри ты так на меня будто манну небесную ждешь! Я просто обещаю измениться ради будущего, ради других». И он изменился. Подарок в виде небольшого браслетика Петрова младшая носила до сих пор, признавая тем самым, что она не обижается и все нормально. «Ты прощен». Эта фраза несла в себе потаенный, теплый смысл. Тогда Пятифанов впервые почувствовал тепло, впервые захотел измениться не только ради себя, а ради того, кто находится рядом. Кто знает, возможно Рома всегда любил его, но не признавал. От этой мысли на душе стало как никогда тепло. Даже такой холодный и измученный Киров больше не портил настроение. Тёплая вьюга заливала пустоту внутри, обрамляя темень солнцем. Казалось, и вправду все налаживается. Ромка же времени не терял. Хрустя ботинками о снег, он шел на встречу к Полине, ненавистно прокручивая унизительную фразу «чего тебе надо» или «ну, какие условия?». Играть под чью-то дудку казалось невыносимо ненавистным и чуждым. Он осаждал себя, стараясь прекратить поток мыслей. Он ведь старался для них с Антоном! Вдалеке показалась черная макушка, от чего Пятифанов скривился, натягивая притворную улыбку на лицо. Он выкинул бычок в снег, слыша мимолетное шипение. — Привет. — милая улыбка на лице Полины казалась язвительной и ненастоящей. Её лицо обрамлял зимний свет солнца, руки обволакивали черные кожаные перчатки, чехол от скрипки указывал на то, что девушка совсем недавно закончила занятие. Морозова протиснула руку между предплечьем и ребрами хулигана, аккуратно пододвигаясь ближе. Её густые темные волосы спадали на плечи, колыхались на ветру, задевая кожанку Ромы. Девушка смотрела на него нечитаемым взглядом: что-то в нем заставляло поёжиться и вопросительно глянуть в ответ, но в тот же момент сменялось искренним любопытством и интересом. — И тебе не хворать. Че устроила-то? Как раньше, так Ромочка помоги избавиться от Вани, а как сейчас, так жопу этому Сидорову лижешь. — гневный и презрительный тон заставил Полину закатить глаза, но руку девушка не убирала. От этого становилось не по себе. Пятифанов не признавал близости с ней. Да, конечно, в конце девятого класса они встречались, спали, проводили время вместе, но это ведь было давно, да и сильного желания без механического возбуждения, девушка не вызывала. — Ну, чего ты так завелся, Ром? Все ведь так просто, дурак! — она смахнула волосы на одну сторону, стараясь скрыть недовольство подобным обращением. — Я хочу всего лишь одного. — Морозова уставилась на смотрящего в даль Пятифана, тыкнув пальцем в грудь. — Тебя. Рома сморщился, будто не слышал ничего противнее этой фразы. Брюнет высвободил свою руку, доставая пачку сигарет. Сейчас меньше всего ему хотелось смотреть в карие глаза девушки, читая в них восхищение, любовь и неподдельный интерес. — Нахуя, а? Нахуя тебе такой, как я? Полина недовольно цокнула языком, будто это был очень очевидный вопрос, на который Рома должен был знать ответ. Но парень не знал. Он даже и подумать не мог, что его подруга в лице бывшей девушки готовила ему такую подставу. — Ты всегда не отличался умом, Пятифанов. — ухмылка на её лице вызывала неистовое раздражение и отвращение. Так глупо и по-детски ставить на кон чье-то благополучие. Сравнимо с «мамой клянусь» или чем-то подобным. Разве могло быть столь важно затягивать Рому в эту паутину ценой его будущего? — Мне нужен ты, а тебе — я. И ты мне нужен, потому что я бегаю за тобой, как собачка, в то время, как ты обращаешь внимание только на Петрова, сигареты и выпивку. На губах парня заиграла глупая и насмешливая улыбка. Разве можно получить всё ценой ограничения выбора другого человека? Разве правильно ставить кого-то в рамки, идти на шантаж, заставлять другого человека ненавидеть и жить этой ненавистью? Разве это не по-детски? Разве это не похоже на глупое детское собственничество? От мысли, что Рома обращает внимание на Антона, сигареты и выпивку, в душе потеплело. Будто на улице не суровая зима, а жаркое лето или цветущая весна. Брюнет чувствовал себя полным сил для борьбы, для сражения ради человека, которого любил. Ему было уже наплевать, что скажет Полина. Главной целью стало просто избавиться от улик. Не пойман — не вор. Мерзкий поцелуй в побритую щеку оказался самым неприятным, что пришлось бы вспомнить. Пятифан сморщился, будто съел целый лимон. — И че входит в мои новые обязанности? — недовольный насмешливый тон заставил Морозову нахмурить брови, а уголки губ — потянуться вниз. Она смотрела точно как лисица, пытавшаяся напасть на волка. — Говорить нормально, так сойдёт? — Полина закатила глаза, отходя на пару шагов в сторону, не желая провоняться едким табачным запахом. — А если серьезно, то быть моим парнем. Ходить со мной, любить меня, говорить комплименты, дарить подарки. Ну, и… Девушка аккуратно провела длинным худым пальцем по щеке со шрамом, оглаживая, восхищаясь. Рома перехватил её кисть, отстраняя от себя, пытаясь показать насколько она ему противна, но Морозова лишь хмыкнула, сжимая чехол. — Ты грубиян, Пятифанов. — она констатировала давно известный факт, так что Рома не хотел на него отвечать, да и что говорить-то было. — Я не понимаю, как можно было меня бросить, я ведь… я ведь… — Такая шлюха. — Пятифан закончил быстрее, не давая девушке возможности объясниться. Конечно, она идеальная. Готовит, убирает, всегда ухоженная, красиво говорит, утонченно играет, мыслит творчески. Но не она была объектом внимания. Центром своей вселенной Рома видел Антона: такого тощего, несуразного, острого на язык, ленивого, расстроенного, умирающего от недосыпа и истощения, зато родного, понимающего, наставляющего на правильный путь. Разве не этого он хотел от отношений? Петров понимал хулигана с полуслова, заботился, мило злился, смешно закатывал глаза, заразно смеялся, тепло улыбался. Всё в нем тянуло, а в Полине — отталкивало. Правильность, идеальность, «норма общества», принципы и стереотипы. Брюнет раз за разом рушил всё, выстроенное им за всю жизнь, ради одного человека, и это была явно не Морозова. Полина же обиженно насупилась, устремляя на парня гневный взгляд. Её бесило спокойствие собеседника, его вальяжная манера речи и насмешливый тон. Она хотела получить власть, которую никогда и нигде не могла раздобыть. — Закрой рот, Пятифанов. — девушка недовольно отвела взгляд, всматриваясь в сугробы, пытаясь переосмыслить всё услышанное. — Я единственная, кто мог помочь тебе с матерью. Своего Петрова на эти посиделки ты ни разу не звал. От такого тона и предложения у Ромы свело челюсть. Спокойствие и непоколебимость сменились четко прыснувшим гневом. Бычок полетел в сторону, а недовольный глубокий выдох сопроводил дымку, поднимающуюся в небо. Парень знал, как его мать хотела нормальной жизни для сына, как хотела хорошую невестку, как строила «правильную» жизнь ребенка. — Ты всего лишь была куклой в спектакле. — хулиган выпалил фразу с недовольным и перекошенным от злобы лицом, не стараясь скрыть ненависть и презрение. — Была? — Полина едко засмеялась, прыснув поддельным интересом. — Ты до сих пор нуждаешься во мне, Пятифанов. Ты никогда не скажешь матери, что любишь парня, а это ведь так. Ты вообще подумал, что она тебе скажет? Думаю, она попрет тебя из дому. Ей не нужен неправильный сын. Ты опозоришь честь отца, так что я тебе в какой-то мере даже помогаю. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Мнение Морозовой не задевало, нет, ни капли. Рома был уверен в том, что делает. Его поддерживали люди, значившие в его жизни намного больше, чем Полина. Предложение про отца его бесило, приводило в ярость, заставляло скрипеть зубами и ненавистно прокручивать эту фразу раз за разом в голове. Но ведь он не позорился. Он любил. Разве запрещено любить парня? Разве нужно любить только девушку? Разве должно общество высмеивать и ненавидеть людей за их увлечения и предпочтения? Вопросы, которые Полина будто прочитала из головы, были развеяны одним лишь ответом девушки. — Ты ведь презирал таких, а теперь-то сам думаешь, что общество не будет презирать тебя? Ты что ли в сказку попал, Пятифанов? — Морозова недовольно хмыкнула, строя победную рожу, от чего хулиган взбеленился. Он уже не мог это слушать, не мог терпеть. Он любил. И даже если любил парня, то это никому не давало право осуждать его. Антон давно стал единственным, в ком так нуждались зеленые глаза, кого так хотели видеть. Рома обожал.