Страницы

— И как ты это объяснишь, Димонстр? — Да я же просил так меня не называть… — Дима закатил глаза, прислоняясь спиной к входной двери. Стыдливо пряча левую руку, несмотря на всю свою напускную спокойность и невозмутимость. Удивительно, что родители вообще заметили его татуировку. Пока он две недели ходил с заживляющей пленкой — всем было начхать. А как только он ее снял, отмыл от запекшихся чернил кожу, на которой теперь вырисовывались контурные альстромерии, плавно превращающиеся ближе к кисти в астры — «Дмитрий, что это такое?!». И сразу будто бы всю жизнь родителям было не похуй, что с ним происходит. Нет, похуй им конечно не было. Если с Димой происходило что-то хорошее. Если во втором классе ставили пятерку за натюрморт, а потом отсылали на городской конкурс. Если он говорил, что учителя его хвалят. Если рассказывал, что подружился с интересными ребятами. Если возвращался домой в десять. Если звал на свою выставку. Но когда у него раз за разом не получалось разобраться в ебучих логарифмах, или когда на физкультуре от него требовали нечеловеческих усилий… Когда, например, одноклассники довели его, восьмилетнего, до слез, сказав, что рисование — для девочек… Когда организатор выставки забраковал его работы, назвав «неформатом»… Когда хотелось скорее сдохнуть, чем идти на свой выпускной… Тогда им было похуй. «Не получается? Ну ничего, получится». «Дразнят? Ну сами такие». «Неформат? Стучись в другие двери». «Не хочешь? Не иди». Что это, если не похуизм? Нормальные родители заставили бы переломиться, схавать, но сделать. Сказали бы, что надо. Опустили бы с небес на землю. А эти даже блять за татуировку в пол руки не ругали. Так просто… Скорее удивились, чем рассердились. Ну а чего еще ждать от людей, которые сами совсем недавно перестали считаться детьми? Матери было 35, отцу на год меньше. Отец выглядел как среднестатистический завсегдатай старбакса, а мать походила на шизанутую художницу с Арбата. И друзья их выглядели так же. И Дима не сильно отличался от этой компании. Длинные волосы, выкрашенные в черный, по три кольца на каждой руке, эмарные вэнсы в клеточку, драные джинсы тыщ за десять и черный худак, не абы какой, а самый, что ни на есть, хайповый. Из какого-то там дропа покраса. Словом, москвич. Коренной и при деньгах. Живущий в трешке на Кропоткинской. Имеющий все шансы поступить в МГАХИ или МХПУ. Прячущий от курящих родителей сиги во внутреннем кармане рюкзака. Отдавший пять косарей за почти-рукав на левой руке по собственному эскизу. Съедаемый желанием получить пизды хотя бы за это, одновременно с тем, безумно счастливый от того, что его планы не рухнут из-за того, что родители заметили сий акт самовыражения. — Ну а мы просили хотя бы предупреждать о таком. И в какой подворотне тебе это набили? — Да что сразу в подворотне-то? — он сложил руки на груди и опустил взгляд. — Никакая не подворотня, это Максон… Ему практика нужна была, а мне татуировка. Классный бартер ведь. — Дим, это не бартер, это дурь, — из гостинной высунулась мама. Подошла неспеша. Потом аккуратно, но уверенно схватила его за руку, закатала рукав, и начала пристально рассматривать цветы. — То, что Максон отточил на твоей руке свое мастерство, не стоит тебе жизни. Мало ли какая там инфекция, или может, он до тебя наркоманов всяких колол. — Да каких наркоманов? Мам, у Максона иглы стерильные, он же не в подвале работает, а в студии. — Что это хоть? Лилии? — Альстромерии, — сказал так, будто оправдывался. С некоторым трудом высвободил руку из маминых пальцев и поднял с пола этюдник. Перекинул ремень через плечо и потянулся к дверной ручке. И хоть Дима прекрасно знал, что даже после такого, его никто не остановит и не запрет дома, легкое волнение щекотало внутренности. — Ну… я пойду? — Иди. Надо же тебе работать… А необходимые санкции наложим после. — Это какие? — замок уже лязгнул защелкой. Ну не может же он всю жизнь плескаться в шоколаде, не получая никакой кары за свой максимализм? — Кровь на анализ сдашь. Что б эти цветочки тебе не аукнулись. А то помрет перспективный художник от заражения крови… Мир этого не переживет. — Ха-ха. Очень страшно, я точно никогда в жизни так больше не буду. Нет, на самом деле поход в больницу и сдача крови на анализ — та еще хуйня. Дима такое не любил. Ему на всю жизнь хватило общения с иглами после шестичасового сеанса у Максона. Да и когда кровь берут, ему всегда становится херово. В глазах темнеет и хочется отдать Богу душу. Говорят, вроде, что если не смотреть, как кровь течет из вены в трубку, то ничего плохого не случится. Мозгу попросту не из-за чего будет париться, потому что процедура вообще не болезненная. Но как тут не смотреть? Вот Дима всегда и смотрел. Смотрел и ненавидел походы по врачам. Знал бы, что родители выкинут такую хуйню — подождал бы полгода до своего восемнадцатилетия. Что б все цивильно и без идиотских анализов крови, в которых не было никакого смысла. Сидя в парке ВДНХ Дима думал о том, что лучше б его отвели к окулисту. Пользы от этого было бы куда больше, потому что как бы он не всматривался в маленькие постройки кафешек, никак не мог различить в них что-то более конкретное, чем прямоугольные пятна. Хотя сидел вроде не так уж и далеко, да и не в первый раз зарисовывал окрестности Колоса. Один из преподов в художке пугал их, мол, если будете курить, ослепнете нахер. А Дима не дурак, сразу эту информацию проверил, и понял, что он скорее ослепнет от того, что будет смотреть на сварку, чем от курева. Хотя все-таки, его пятнадцатилетнего эта информация впечатлила достаточно сильно, что б несколько недель он сиги в рот не брал. А сейчас что? Сейчас он держал в зубах сигарету и внимательно смотрел на вырисовывающийся на холсте пейзаж. И все с ним было в порядке. И с его кровью, и с татухой, и с глазами. Это так, просто… перенервничал. И накрутил себя хрен знает почему.