Ты — моя роза

      Комната погружена во тьму. Открытое на распашку окно пропускает морозный ветер лазурного ноября, который в свое время начинает зиму. За окном снег упал на карниз, а на нем — крошечные следы птичьих лап. Они часто прилетают к этому окну, потому что добрый жилец вечно подкармливает их, а птицы благодарят его красивыми песнями летом, сидя на дереве напротив окна. Серые тучи перекрыли лучи солнца, создавая ощущение позднего вечера в половину четвертого. На столе из темного дерева стоит ваза с еле заметными, тонкими узорами, в ней — кровавые розы. И обычно, когда розы стоят в вазах в домах людей, шипов у них нет — люди боятся уколоться и обогатить кровавые розы своей кровью. Но не у этих. Немолодая флористка невольно косилась на него, пока аккуратно, с немым страхом упаковывала колючие цветы в красивую обертку, которую он сорвал как только пришел домой — зачем «украшать» цветы оберткой, когда они намного красивее без нее? Их лепестки ласкают пальцы — подушечки пальцев своей бархатностью, а темно-красный цвет ласкает глаза. Упругий стебель вызывает гордость — они сильны, а шипы — обожание в перемешку с далеким страхом. Розы — самые сильные, красивые и гордые цветы.       Ему ли не знать их изящество и красоту? Картины, на которых написаны кровавые розы стоят дороже любой другой картины. Они — символ страсти и любви. Но так думают те, кто не задумывается о настоящем смысле цветов. Красные розы — символ страданий. И это так нравится молодому художнику — нравится знать, что розы красивы лишь внешне, а на самом деле они кровожадны и опасны. И когда парень дарит девушке розы — кровавые розы, бархатные лепестки которых впитали кучу чужой крови — он обрекает любимую на страдания. Но люди могут срезать шипы роз, а тем самым они обрекают на страдания цветы, а такое не прощается. Тем самым люди обрекают на страдания сами себя. И не думайте, что это лишь какой-то бред зависимого от роз. Это серьезно.       На том же столе лежат краски в кюветах — акварель. Акварель является самой любимой краской Хёнджина. Ему нравится, что ее можно накладывать слоями, наслаждаясь процессом дольше, чем с остальными красками. Наслаждать процессом во время написания картин — самое лучшее. Оно точно будет лучше, чем смотреть на картину. Даже, чем смотреть на получившуюся картину.       Помимо них — портмоне с огромной суммой денег. И не скажешь, что там лежит такое большое достояние, стоя в маленькой квартире в старом доме. Но ремонт был хорош — о нем заботятся каждый год. Но большие деньги там лежат не для ремонта, шикарных вещей и украшений. Они для цветов. Цветы заслуживают денег, за которые их продают. И не заслуживают того, чтобы их покупали для выражения любви. Это лишь мнение Хёнджина. Цветы не для человеческих чувств. Они для восхищения ими. Живут цветы недолго, ведь прекрасное не может долго задерживаться среди гнилых людей. А люди действительно гнилые, просто тщательно скрывают, ведь они не цветы — показывать свое настоящее нутро не могут, всё скрывают.       Хёнджин кивает, пристально смотря на божественное создание. Взгляд его холоден, но внутри бушует пламя восхищения и влюбленности. Изящная рука вытаскивает из кармана тонкую пачку сигарет и тяжелую зажигалку. Зажигает сигарету и кладет ее в рот, выдыхает дым и любуется розами, обрамленными в полупрозрачном светло-сером дыме. Он также изящен, но не дотягивает до божественного создания — люди не любят сигареты и запрещают их использование, хоть создали это сами. И конечно, ведь сигаретный вред не обрежешь, как шипы роз. На их упаковках только написать, что они — зло, доставляют вред. Но как же красив дым, сигарета в тонких, длинных пальцах и спокойствие, которое она доставляет?       Он проходит к столу, проводит по лепесткам подушечками пальца еле дотрагиваясь и переводит тяжелый взгляд на картину, которую рисовал теми самыми акварельными красками, слушая глухой аромат роз и расслабляясь музыкой из старого патефона.       —Ты красив, как розы, — шепчет он и проводит по шершавой поверхности бумаги, как проводил чуть раньше по лепесткам.       На картине парень, маленькое лицо которого обрамлено синяками, садинами и веснушками. Белые, ломкие волосы спрятаны под тонкой, темно-синей шапкой. Карие, глубокие глаза прячут за собой много тайн, что так завлекли художника. Маленький, курносый носик. Небольшие, кругловатые губки, которые все время тянутся в ядовитом оскале. У него маленькие ладошки, которые так красиво смотрятся, когда он держит в них изящную, длинную розу. Розы. Это парень — его роза. Он так любит розы, а еще — этого парнишку. Он покорил его даже без знания имени веснушчатой розы. Он покорил его низким голосом, что бархатный, как и лепестки этих роз, и своей необыкновенной схожестью с ними.       

***

      Мрачное небо оставляло только надежду, что не будет никакого дождя, который точно не пощадит Ли и польет, как в назло. Он, бедный студент, которого не терпят и учителя, и одногруппники, и денег на такси или даже автобус у него нет. Поэтому он надеется, что что-то человеческое в природе есть. Ну, типа, что он пожалеет его…       Он засматривается на яркую вывеску кофейни и думает, какую почку ему продать ради кофе? В Доме кофе ему тоже редко давали, но в те дни, когда старая воспитательницу кусала добрая муха, кофе он получал и те дни становились автоматически лучшими. Сейчас сотки вон ему хватает только на обычные продукты, на конспекты, которые покупает у одногруппников и на транспорт с общаги до техникума. (Почему вообще общежитие находится так далеко от чертового училища?!).       Из мечтаний о кофе его вывел громкий визг шин, которые тут же завоняли на всю улицу. Он остановился, переводя взгляд с полосок «пешеходного перехода» на черную BMW, что чуть не сбила его, отправив и без того бедного студента на больничный. А медицина, между прочим, очень дорогая нынче!       —Ты придурок? Глаза разуй и смотри куда едешь! Идиот, бля, — он сунул руки в карманы темно-синих брюк и дернул губой в отвращении.       Из машины спокойно вышел молодой человек в черном лонгсливе и таких же черных брюках. Его чёрные волосы заплетены в короткий хвост на затылке, а глаза в прищуре наблюдают за Ли. А второй стушевался и, отведя взгляд, бормочет, что водитель дорогой тачки — Даун, восстанавливает шаг.       —Светофор, — до него доносится тихий, звонкий голос того самого темноволосого. Он останавливается, поворачиваясь к тому неандертальцу.       —Чё?       Черноволосый немо кидает многозначительный взгляд вверх, на светофор, горящий красным. На нем изображен человек такого же цвета, который забавно двигает ногами-палками. Ли хмыкает, закатывая глаза.       —И чё?       —Молодой человек, — официально обращается к Феликсу тот. Ли хочется вновь закатить глаза, но от этого они болят — чёртово давление, — вы переходите на красный. Конечно я не мог предугадать, что вы пожелаете закончить жизнь самоубийством. Но, извините уж, не под моей машиной. Я ее только из салона забрал.       Феликс возмущенно захохотал. Пешеходы, стоящие на светофоре, с интересом наблюдали за перепалкой. Ему хотелось врезать им всем, чего пялятся? В цирк пришли? А водители авто, которые остановились из-за неожиданности, пооткрывали окна и недовольно бибикали, желая восстановить движение. Феликс эту бибикалку щас засунет туда, откуда они больше ее не достанут. Ну это так, тайное желание.       Черноволосый смотрел на него ожидающе и… заинтересовано? Ли сложил руки на груди, не собираясь становиться инициатором конца ссоры.       —Да мало ли че у тебя горит. Я иду, значит, должен остановиться!       Незнакомец затих: склонил голову и вглядывался в лицо бесстыжего Ли. А тому и интересно ссориться с этим придурком (ну, он для него таковой, потому что потому), ведь Феликс — душа конфликтная. За это его вечно ругали в Доме. Старые воспитательницы кричали: «Ну что же ты, Ёнбок. Тебе вообще не хочется дружить с ровесниками? Что же ты так любишь поспорить?», называя его противным корейским именем. Это не его имя. Так его назвали, когда забрали в приют. Директор с огромной бородой (дети часто шутили, что в ней он носит ворованную еду из столовки) заявил, что мальчику нужно корейское имя, потому что он в Корее и он — кореец. Но какой он кореец? Да, родители были корейцами, но он-то и корейского не знал, пока не попал в приют. Он — Австралиец, у которого на носу и щеках сверкали веснушки, что так и кричали о его родине.       —Иди сюда, — спокойно просит тот. Феликс хмурится и мотает головой.       Светофор загорелся зеленым, и поток людей чуть не сбил Феликса, стоящего посреди дороги. Водители иномарок недовольно зафыркали в своих дорогих, кожаных салонах.       —Подойди.       —Да не подойду я к вам, может вы меня все таки убить решите! — он дергается, когда черноволосый начинает двигаться к нему, оставив дверь своего BMW открытой, — Че? Не подходите ко мне! Я честно не хотел убиваться!       Но черноглазый черноволосый не слушал: схватил Ли за рукав старой, черной олимпийки, порванной где-то возле подола и потащил к машине. Младший (по крайней мере, ему казалось, что парень был старше его, ведь BMW в 19 лет — это странно. Ну а может для людей, не проживших всю жизнь в детском доме, это обыкновенно и не абсурдно) запротестовал звонким голосом, который повысил до неузнаваемости и был готов кусаться. Но тот остановился около черной машины и глянул на Ли задумчивым взглядом. Не придумал где закопает худощавое тело Феликса или куда продаст его почки, которые тот хотел продать сам?       —Давай договоримся, ты больше не будешь выскакивать под машины, а я не повезу тебя в участок? — Феликс закивал своей больной головушкой, которая тут же закружилась, завертелась и разболелась. Но ради того, чтобы придурок не увез его в ментовку, из которой его вызволять не будет даже ректор, он готов на все. А еще, чтобы придурок не продал его дорогие (во всех смыслах) почечки, — Но, дай мне свой номер.       Бровь Феликса взметнулась, а губы вытянулись в насмешке.       —Ага, щас! — захохотал он, — нет, дядя. Я знаю, зачем тебе мой номерок.       И честно, внутри Хёнджина что-то екнуло, хоть и он вовсе не умел смущаться и бояться с детства. И было ли это смущение? В книгах его описывали похоже.       —Для шантажа! — выкрикнул тот. Хёнджин нахмурился, ведь ожидал всего, но не этого. И не догадался же до этого даже! А идея хорошая — шантаж.       Оскалился, завидев замешательство придурка, Феликс вывернулся из хватки и быстренько упорхал, по-ребячески смеясь.       Феликс дошел до общаги, здание которой очень уж сильно напоминало Дом: кирпичное, грязное и обрамленное тучами и воронами, будто на кладбище. Но делать нечего. Это лучше, чем искать работу, квартиру и одновременно учиться. К сожалению, в Макдональдсе долго не проработаешь. И кстати! Феликс никогда не видел старых работников на душной, но вкусно пахнущей кухне Фудкорда. Они туда не идут из-за давления или просто не место там ворчащим старикам с этим их «такойе дерьмо низя кушать»? Много стариков он, конечно, не видел, но старушки-воспитательницы (в основном в столовой. Они нахваливали свое слишком кислое кимчи и недоваренный рис, а фастфуд, который для Феликса намного вкусней их еды, унижали, как Феликс — директора Пака) были именно такими.       Внутри было нелюдно, тихо — тишину прерывал только некий скрежет, то ли шарканье ведра уборщицы по странным узорам пола на втором этаже — и холодно. Во всем здание общежития стоял собачий холод, из-за которого студенты спали в куртках и теплых носках, а Феликс — в белой футболке и трусах. Закаленному парню из детского дома, где отопление включали только в начале весны, теплая одежда была незачем.       Он взбежал по лестнице и оглядел далекие стены второго этажа, на которых висели какие-то плакаты и наклеены распечатанные мемы с недалеким юмором (а может было смешно, но Ли не оценил, потому что было много сокращений на корейском, которые он не знал). До комнаты он добежал на автомате. За 2 месяца он четко выучил пути вход-комната-столовая и так в разных порядках.       Когда он только заселился в это одинокое место, бродил по нему долго, потому что ни старая вахтерша, ни студенты не захотели объяснять парню с фиолетовым котом, свернувшимся калачиком под красивым глазом, где находится его жалкая комната под номером «116». Сейчас Феликс сам стал тем, кто игнорирует новеньких, что разыскивают свою комнату. Игнорирует из-за принципов или из-за того, что сам ничего тут не знает, кроме той самой комнаты и столовой. Он бродил по полупустой комнате, в которой стояла односпальная кровать с жестким матрасом, шкафом и тумбочкой около кровати (с другой стороны было все то же самое, но более обставленное соседом). Матрас был местами запачкан в неизвестном, а где-то торчала устрашающая пружинка. За то на тумбочке стояла малютка-крольчиха с морковкой в лапке — киндер-игрушка.       Сейчас тоже та сторона пуста: вещей у Феликса никогда много не было. И заселился-то он с одной дорожной сумкой в левой руке и карточкой-ключем в правой. И сейчас он знал, что его сосед — кретин, из-за которого он провел не одну ночь на лавочке в холле, потому что его девушки все никак не хотели уходить, а он — отпускать их. Поэтому Феликс сроднился с жесткой лавочкой и стали они парой. И более постоянной, чем сосед и его девушка — Юра.       Но общага была лучше, чем глупый Детский дом, в котором детство Феликса превратилось в ад на земле, как бы банально это не звучало. Вечные козни детей, что друг друга ненавидели и подставляли под лапы страшных старушек, что наказывали ремнем и изоляцией в темном подвале. Сидеть там, когда другие дети бесятся и играют наверху — там все очень слышно, — а ты сидишь в сырости и страхе, ощущается просто ужасно. Игнор — еще один метод воспитания воспитательниц. Но это не так страшно, если игнором мучает тебя не незнакомая воспитательница с противным голосам, а любимая. А у Феликса такая была. Ей было 38 лет. У нее были вьющиеся, короткие волосы желтого цвета, как у самой Мерлин Монро. Ее изумрудные глаза излучали умиление и доброту, а душа у нее была демона. Милейшая Мерлин, чье настоящее имя было Нина Холлуэйд, была демоном во плоти самого настоящего ангела. Но это не мешало Феликсу испытывать к Нине слабость и родственную любовь. А Нина Ли толком не замечала, постукивая по деревянному полу Дома своими красными каблуками и улыбаясь тонкими губками, как диснеевская принцесса. А аромат ее иностранных духов вспоминается Ли, как самое теплое воспоминание из детства (а теплых и счастливых у Феликса было немного — чуть их раннего детства с родителями и чуть с Ниной).       Но Феликс вырос, а Нина — скончалась, оставив от себя шлейф духов, изумрудные глаза и добрую улыбку, отпечатавшуюся на сетчатке и нежное «спи, мой ангел. Тебя никто не тронет, Ликси».